Итоги № 10 (2012)
Шрифт:
— Как тогдашнее спортивное руководство воспринимало эти ваши самостоятельные шаги?
— Болезненно, ведь я подавал пример другим. К тому же как раз в то время сначала Гарри Каспаров поднял вопрос, почему государство забирает наши призовые, потом начался скандал из-за отъезда Фетисова с Ларионовым в НХЛ, свой голос подали теннисисты. Я не хотел ни с кем воевать, просто пошел своей дорогой. В ответ пошел накат. Скажем, в 1990 году в Сиэтле проходили Игры доброй воли. Меня в состав сборной не включили из-за якобы полученной травмы, так и сказали: «Ты не едешь». А потом, буквально за несколько дней до старта, заявили: «Собирайся». Я начал отказываться, мол, не хочу рисковать своим именем. Нет, настаивают:
Времена были сложные. До сих пор хорошо помню путч 1991 года: я вылетал из Москвы в Японию. Когда ехал в Шереметьево, навстречу по Ленинградскому шоссе шла большая колонна танков. Машин 50—60, которые мололи асфальт в пыль. В аэропорту мы все гадали: выпустят — не выпустят. Но еще больше переживали, что будет дальше. Приземляемся в Токио, меня просят выйти из самолета первым. Оказывается, в аэропорту собралось огромное количество репортеров, которые ждали моих комментариев. Но что я им мог сказать? Сам ведь толком ничего не знал…
— С западными журналистами общались на английском? Тогда из советских спортсменов иностранными языками владели единицы.
— Английский я освоил самостоятельно. В школе мы учили язык, но после выпуска я на нем так и не заговорил. В начале карьеры думал, что это не важно, обойдусь. Но потом понял: без английского — никак. Ко мне обращались с вопросами журналисты, затевали разговор коллеги-спортсмены. А я слова сказать не мог, сидел сычом в углу. Купил самоучитель, начал заниматься с товарищем после тренировок. Поначалу стеснялся говорить, потом привык. Так и выучил.
— Вы производите впечатление открытого и очень доброжелательного человека. Почему же раньше вас считали замкнутым и даже высокомерным?
— Я всегда старался относиться к коллегам корректно. Если кто-то из спортсменов независимо от национальной принадлежности терял шесты — давал ему свои. И отношения в секторе у меня всегда были нормальными. Единственный инцидент на моей памяти произошел с россиянином Максимом Тарасовым на чемпионате мира в 1997 году. Я разминался на тренировочном поле. Подошел Максим, мы поздоровались. Но он захотел пожать мне руку, а я вежливо отказался. Сказал, давай руки пожмем на пьедестале. Знал, что он протягивал ладонь не с добрыми намерениями. Относительно таких вещей я был уже ученый. Через рукопожатие могла произойти утечка энергии, да и сглаз. Максим обиделся, потом в газетах начал рассказывать о моем высокомерии.
— Про сглаз — это вы серьезно?
— Более чем. Об этом мне рассказывали психологи, с которыми я занимался. Они же учили, как упорядочивать мысли накануне выступления, о чем думать в паузах перед прыжком. Знаете, невозможно расплескивать энергию, а потом каждый раз настраиваться заново. Спортсмен должен быть как сосуд: выдал немного эмоций и снова закрылся. С этой точки зрения работа с психологами была полезной. Хотя я тяжело поддавался их влиянию. У меня очень сильная психика, на нее воздействовать трудно.
— Еще одно расхожее мнение касательно Бубки-спортсмена: дескать, свои мировые рекорды вы наращивали по сантиметру исключительно ради призовых.
— Не буду скрывать, материальная заинтересованность присутствовала. За каждый мировой рекорд ИААФ платила и продолжает платить серьезные премиальные. Только вот до 1991 года мы этих денег практически не видели — почти все уходило в казну государства. Главная мотивация заключалась в другом: мне не хотелось быть человеком одного прыжка. Таким, как американец Боб Бимон. На Олимпиаде-68 в Мехико он прыгнул в длину на 8,90 метра и больше ничего выдающегося за всю свою карьеру не показал.
— Правда ли, что на обложке вашего юношеского тренировочного дневника была выведена
— Это правда, и этот девиз помогает мне в жизни. А что касается сектора, там последняя попытка тоже частенько выручала. Самый яркий случай произошел, конечно, на Олимпиаде-88 в Сеуле. Пожалуй, единственный раз в моей жизни было так: мозг понимает, что нужно делать, а тело не слушается. Видимо, перегорел. Да еще погодные условия тяжелейшие, сильный встречный ветер. Начальную высоту я преодолел каким-то чудом, потом прыжки шли с трудом. И вот — развязка. У двух соперников в активе по 5,80, а у меня — последняя, третья попытка на 5,90. До сих пор помню, как было тяжело. Прилег я где-то в секторе и попытался расслабиться: вспомнил все, что советовали психологи. А еще — ту самую надпись на тетрадке. Она у меня буквально молотком билась в висках. Когда начал готовиться к решающей попытке, вдруг почувствовал: ветер подул в спину. Сделал первые несколько шагов и понял: это мой прыжок, ничто меня не остановит. Такое странное, удивительное чувство! Преодолел планку с огромным запасом, а когда упал на маты, произошел нервный выброс. Я орал, визжал, по-моему, даже благодарности Аллаху выкрикивал. Не знаю почему, ведь я всегда был православным.
— В последние годы прыжки с шестом оказались в некотором кризисе. Почему сейчас в этой дисциплине нет ни ярких личностей, ни высоких результатов?
— Насчет отсутствия ярких личностей — не согласен. У мужчин лидером последних лет был австралиец Стив Хукер, сейчас появился Рено Лавиллинье. Это новое имя — молодой парень, представитель серьезной французской школы прыжков с шестом. К тому же нынешний год — олимпийский, он наверняка принесет какие-то открытия. Есть у меня ощущение, что в ближайшее время должен произойти скачок результатов. У женщин — да, немного другая ситуация. Однозначного лидера там сейчас действительно нет.
— В судьбе самой яркой звезды мировых прыжков с шестом Елены Исинбаевой вы принимали активное участие. Почему у нее не вышло сотрудничество с вашим бывшим наставником Виталием Петровым?
— К тренеру, на мой взгляд, претензий быть не может. Петров — профессионал высокого класса, предан своему делу и любит учеников. К Лене относился как к дочери — вкладывал в нее все силы, все знания. Да и просто по-человечески помогал как мог: делал все, чтобы она чувствовала себя счастливой. Конечно, произошедшее ему неприятно. С другой стороны, Петров трагедии из этого не делает. Тренер и спортсмен сходятся и расходятся, так случается во всем мире. Сейчас железных занавесов, идеологических ограничений нет — и слава богу. В большей степени в той ситуации все зависело от Лены. Ей было тяжело находиться за границей, и она предпочла вернуться в прежнюю среду. К родителям, знакомой обстановке, в которой выросла, родному языку. Теперь одиночество ее, наверное, больше не тяготит.
— Это и заметно — на днях она снова установила мировой рекорд. Она советовалась с вами, когда решала, вернуться ли в Волгоград?
— Хочу сразу подчеркнуть: я никогда не вмешивался в дела Лены. Максимум, что мог себе позволить, — дать какой-то общий совет. В свое время, когда Исинбаева призналась мне, что подумывает об отъезде за рубеж, я рекомендовал ей фирму Podium из Монако. Эта фирма принадлежит моим французским друзьям, с которыми мы знакомы много-много лет. А что касается решения Лены вернуться… Я считаю, что коней на переправе не меняют, но это ее жизнь, тут мы не властны. Я могу иметь одну точку зрения, она — другую. Исинбаева взрослый человек, выдающаяся спортсменка. Если приняла такое решение, значит — так тому и быть. Лена возложила на себя дополнительную нагрузку, справиться с которой будет непросто. Нынешний год — олимпийский, в следующем пройдет чемпионат мира в Москве, после которого она собиралась завершить карьеру. В любом случае я желаю ей успеха.