Итоги № 27 (2012)
Шрифт:
— Владимир Иванович, кому пришла в голову идея организовать российский Аскот?
— О, это была сверхидея, которая должна была вывести из комы все конное дело в стране... Когда в 2001 году я пришел на Центральный московский ипподром директором, то столкнулся со страшной разрухой. Средняя зарплата сотрудников составляла 1144 рубля в месяц, а еженедельный доход ипподрома недотягивал до 230 тысяч. Ничего удивительного в этом не было: о том, что практически в центре столицы расположено это уникальное заведение, знали от силы процентов двадцать горожан. В беговые дни сюда приходили или старожилы, или сомнительные личности. Ничего общего с развитыми странами, где скачки — привычный отдых для достопочтенных граждан. Надо было что-то делать — привлекать другой контингент, менять статус соревнований и само отношение к ним. Идея Кубка президента возникла в 2002 году. Мы придумали его вместе с Витой Козловой, хозяйкой конного клуба, работающего на территории ипподрома. Нас поддержал тогдашний министр сельского хозяйства Алексей Васильевич Гордеев, который помог заручиться согласием администрации президента и самого Владимира Владимировича Путина. Правда, в результате клуб организовал Кубок президента РФ по выездке, на котором присутствовал и президент, но с форматом не угадали.
— Как так?
— Надо серьезно увлекаться этим видом спорта, чтобы по достоинству оценить мастерство всадников. А так высшая школа верховой езды не смогла увлечь массового зрителя, в том числе и именитых гостей. Помню, мы сидели на этих соревнованиях вместе с Алексеем Васильевичем Гордеевым. Лето, жара, он откровенно устал и потерял интерес... Тогда я отчетливо понял — идеальным форматом для подобного ранга соревнований могли бы стать именно скачки. Ведь это полторы минуты чистого действа, требующего внимания, а потом двадцать минут антуража со светским общением, закусками и так далее. Предложил Гордееву организовать скачку на приз президента РФ. Он меня поддержал, и все закрутилось. На то, чтобы довести до ума все детали, ушло два года — серьезную поддержку помимо министра сельского хозяйства оказывали Александр Сергеевич Абрамов, Игорь Олегович Щеголев и Сергей Владимирович Ястржембский. Последний в то время занимал пост помощника президента РФ и помог нам заручиться информационной поддержкой СМИ. Он использовал свое влияние, и в результате о грядущем мероприятии по телевидению говорили даже в прайм-тайм. К лету 2004 года все знали, какого события надо ждать. И вот все продумано до мелочей, до знаменательной даты осталось несколько дней, а я, поддавшись на уговоры коллег, отпустил одну лошадь в Казань на соревнования... Этот рысак привез грипп, и в конюшнях полыхнула эпидемия. Надо объявлять карантин, мероприятие под угрозой срыва. Для нас ситуация аховая, потому что, однажды отказавшись, мы к этим соревнованиям больше не вернемся. Не дадут. К счастью, 75 процентов верховых тренеров были моими бывшими солдатами и сержантами по службе. Я собрал их и сказал: «Что, войну отменяем и в бой не идем? Забудьте про грипп! Лошади же не полегли». После этого паника прекратилась, все подсобрались, проблему вроде бы сняли. Правда, сотрудники спецслужб, прознавшие о болезни, серьезно насторожились — даже ветврача пытали, опасно ли это.
— И скачки состоялись?
—
— Они что, все заядлые лошадники?
— В разной степени. Хочу сказать, Владимир Владимирович Путин очень уверенно держится в седле. Его учил один из моих бывших сослуживцев. Приятно удивил Рамзан Ахматович Кадыров. Я поначалу думал, что покупка дорогих лошадей для него баловство. А потом на одном из мероприятий разговорились — он рассуждал как настоящий профи. Понятно, что кто-то его наставлял, давал консультации. Но сам факт, что человек готов учиться, узнавать новое, вызывает уважение.
— А лично ваше знакомство с лошадьми с чего началось?
— Меня, семилетнего мальчика, на московский ипподром привел дедушка — сам в прошлом кавалерист. Там располагался маленький манежик, где работал прокат. Им руководил полковник Георгий Тимофеевич Рогалев, в конце Великой Отечественной войны занимавшийся выводом лошадей из Восточной Пруссии — центра немецкого конезаводства. И как меня тогда на лошадь посадили, до сих пор слезть не могу. Георгий Тимофеевич много знал о лошадях и своим интересом сумел заразить меня. Подростком я облазил все местные конюшни, хотя со стороны трибун ни разу не оказывался, и к выпускному классу сомнений не оставалось: хочу связать свою судьбу с лошадьми. Рогалеву удалось убедить меня, что если я хочу посвятить свою жизнь этим животным, делать это надо через знания, образование, институт, а не только через седло. В то же время коневодство как по заказу реабилитировали после разгрома, учиненного в 60-х годах Хрущевым. Он со своей крестьянской прямотой и простотой решил, что лошади стране не нужны. В результате коневодство исчезло даже из учебных программ профильных сельскохозяйственных учреждений. Но мне повезло: когда я поступал, впервые за долгое время был объявлен набор в группу по специальности «Коневодство». Вводную лекцию нам читал профессор Андрей Сергеевич Красников, сказавший одну очень важную вещь: «Не бывает плохих лошадей, а есть люди, которые не умеют с ними работать». Мне было 17 лет, когда я услышал эту фразу, и вы не представляете, сколько раз с тех пор я ее вспоминал и повторял. Годы учебы выдались веселыми и беззаботными настолько, что на втором курсе родители отправили меня в армию, чтобы пришел в себя. Там мне быстро объяснили, что учиться лучше, чем служить. Хотя на службу жаловаться тоже не могу, мне все удавалось, и из армии я вернулся уже в чине сержанта.
— И как родители воспринимали эту вашу страсть?
— Мягко говоря, неважно. Мама, журналист ТАСС, узнав, что я собираюсь идти в Тимирязевку, с придыханием произносила: «А наш-то — конюх!» В эту короткую фразу она вкладывала столько, что дальнейшая судьба моя просматривалась на раз: нищета, пьянство и смерть от цирроза печени. Отец, чья работа была связана с авиацией, хотел, чтобы я пошел по его стопам, и моего увлечения лошадьми не понимал. Успокоился только, когда я надел офицерские погоны и пошел служить в кавалерийский полк.
— А в кавалерийский полк-то как попали?
— После выпуска меня по распределению направили в Северный Казахстан. Но там я пробыл недолго. Тогда в Союзе действовал строгий закон: все специалисты должны быть прописаны по месту работы. Для меня, москвича, это означало променять столичную прописку на прописку в деревне Березняковка. Поэтому, поработав какое-то время в Казахстане, я вернулся в Москву и отправился на службу в кавалерийский полк. То, что у меня уже было звание лейтенанта, играло мне на руку.
— Это был тот самый полк, который сейчас зовется Президентским?
— Тогда он назывался по-другому — 11-й отдельный кавалерийский полк. О службе там у меня остались исключительно приятные воспоминания. Мы были молоды, беззаботны, вопрос, где заработать денег, не стоял. Мы знали, что бы ни случилось, 15-го числа получим все, что нам положено от Родины. И все свое свободное время занимались конным спортом. Благодаря нашему тогдашнему командиру полковнику Михаилу Константиновичу Барило мы считали полк своим домом. Он располагался там же, где и сейчас, — в Голицыне. Порядок в кавалерийской части несколько другой, чем в остальных. Жизнь начинается и заканчивается конюшней. Утренней зарядки по уставу нет, вместо нее уборка конного состава. А знаете, как чистоту лошади определяли? Выходит старшина с платком, суровый весь. Подошел к лошади, мазнул под брюхом или хвостом, и, если увидел грязь, скандал на неделю. Но это все пустяки. Четко знали: вот моя конюшня, вот мои лошади, вот мои бойцы и боевая задача.