Итоги № 38 (2012)
Шрифт:
Так что подписанный на днях Путиным указ, который обязывает стратегически важные компании согласовывать с правительством действия при предъявлении к ним требований иностранными государствами, выглядит как упреждающий ход и на западном, и на восточном направлении.
Безгудковщина / Политика и экономика / В России
Безгудковщина
/ Политика и экономика / В России
С одной стороны
Геннадий Гудков: «Это не борьба и не война. Это просто расправа»
— Геннадий Владимирович, есть мнение, что «дело Гудкова» — эпизод политической борьбы, а на войне — как на войне. Признаете поражение?
— И борьба, и война предполагают, что шансы есть у обоих противников. А у меня нет шансов противостоять брошенной против меня государственной машине. Я нахожусь в положении человека, которого избивают, связав руки и повалив на землю. Нет, это не борьба и не война. Это просто расправа.
— С трудом могу представить себе ваше изгнание из Думы минувшей зимой. В чем причина? В усилении власти, в ослаблении оппозиции?
— Власть ничуть не поменялась. Просто тогда она была скована выборами. Ей приходилось маскироваться, прикидываться белой и пушистой, заигрывать с обществом. А сейчас игра закончена, можно сбросить маски и «мочить в сортире». Поэтому власть с удовольствием пинает сегодня тех, кого считает своим врагом и кто не может ответить. В том числе меня — за то, что посмел выйти из парламентской
— А у оппозиции был шанс добиться успеха?
— У оппозиции был бы шанс, если бы власть была более адекватна. В любой нормальной стране, руководители которой прислушиваются к чаяниям общества, такой массовый протест дал бы серьезный позитивный результат. Но наша власть, к сожалению, утратила чувство времени. Она ведет себя так, как будто мы все еще находимся в середине нулевых. Затыкает рот всем тем, кто имеет свою позицию, давит законами о митингах, о клевете, расправляется с помощью полиции и спецслужб... Но на дворе уже 2012-й. Идя таким путем, можно добиться только одного — резкой радикализации протестных настроений.
— Вы пытались проанализировать свои собственные действия? Быть может, вы тоже где-то допустили просчет?
— Моя единственная ошибка состоит в том, что я считал власть умнее и дальновиднее. Да, это был мой стратегический просчет. Если бы я знал, что власть одержима идеей мести, то, наверное, заблаговременно расстался бы с бизнесом, предпринял какие-то другие предупредительные меры. Но мне и в голову не могло прийти, что власть начнет «мочить» меня — наиболее умеренного участника протестного движения, выступающего за диалог и компромисс. Ведь на самом деле это удар по самой власти, по ее имиджу, престижу. Все видят же, что происходит, никто не верит в бредни всяких комиссий и следственных комитетов. Точно так же, как дело Pussy Riot отбросило в Средневековье, «дело Гудкова» отбрасывает страну в 1930-е годы.
— Ваши товарищи по фракции составили список депутатов-«единороссов», занимающихся, по их версии, коммерческой деятельностью, — «золотых кренделей». Но чтобы обвинять оппонентов, надо самому быть абсолютно безгрешным.
— В отличие от «золотых кренделей» партии власти я совершенно чист перед законом. Что бы там ни говорили ее представители, мои декларации абсолютно честны и объективны. У «кренделей» же, извините за выражение, задница. Там и генеральные директора, и председатели совета директоров, там и сокрытая недвижимость, и незадекларированные бизнесы... Что ж, не я открыл этот ящик Пандоры.
— На Болотной в декабре минувшего года вам кричали «Сдай мандат». Уверены сегодня, что поступили тогда правильно?
— Абсолютно уверен. Все очень скоро поняли, какую роль мой мандат и мандаты ряда других депутатов играют в защите протестного движения. У уличной оппозиции появилась своя парламентская трибуна. Поэтому-то, собственно, меня и лишили мандата. Он для власти опаснее, чем бомба террориста.
— Получается, вас обезвредили?
— Это они так думают. На самом деле, конечно же, нет. Я получил свой мандат не от власти, а от народа. И после прекращения своих полномочий депутата Госдумы считаю себя по-настоящему народным депутатом. Да, потери, в том числе материальные, для меня и моей семьи во всей этой ситуации огромны. Все, что создавалось многие годы, разрушено. Но одновременно меня сделали достаточно заметной фигурой в оппозиционной среде, какой я не был ни полгода, ни тем более год назад. Это, так сказать, побочный эффект травли. Теперь перед властями встает дилемма. Либо сфальсифицировать уголовное дело и отправить меня к Ходорковскому. Либо попытаться найти консенсус. Я не знаю, какой путь они выберут.