Иуда
Шрифт:
На низких диванах расселись полукружием члены синедриона в чёрных тогах и белых таллифах, в центре же сел Каиафа. Пришли два сонных писца с пергаментами и сели внутрь полукружия, одесную – писец защиты, ошуюю – обвинения.
Привели Его и поставили перед синедрионом. Тогда поднялся Каиафа и сказал:
– Не будьте несведущи, что погубляющий одну душу из среды Израиля, признаётся погубляющим весь мир; спасающим душу – спасающим весь мир. Кровь ложно обвиняемого до конца века вменится лжесвидетелю, но и на того, кто утаивает, ложится бремя
И вот, пришли люди и стали по одному свидетельствовать. Кто-то сказал:
– Человек этот ворожбою исцелял болезни…
Другой же сказал:
– Он предлагал нам есть плоть свою…
Третий сказал:
– Он призывал не платить подать кесарю…
Я же недоумевал, что такое говорят они? Потому что были это пустые слова. И не было двух свидетелей, повторивших одно свидетельство, как требовал Закон наш. Но вот вышел один старик и сказал:
– Он говорил: разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его…
Я же дивился, потому что не слышал от Него таких слов.
Привели следом Елеазара – дрессировщика голубей с Дамасской улицы в Нижнем городе – и подтвердил он:
– Слышал я, как три года назад в храме на празднике Пасхи, Человек сей говорил: «Разрушу храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой нерукотворенный».
И многие тогда вскочили и стали кричать:
– Что ещё нам нужно? Вот хула на святое место и Закон!..
Но дал им знак Каиафа, и успокоились, и расселись по своим местам. И стали тогда испытывать свидетелей, что свидетельствуют об одном.
Снова сказал старик: «Разрушьте храм сей…» Елеазар же сказал: «Разрушу храм сей…»
Стали совещаться и совещались долго. Хмурили брови, качали головами и признали, наконец, что свидетельство недостаточно, потому что было у свидетелей разногласие.
Все замолчали и не знали, в чём обвинить Его. Тогда вышел вперёд Каиафа и, пройдясь перед Ним, остановился вдруг и спросил:
– Что же Ты ничего не отвечаешь? Что они против тебя свидетельствуют?
Он же молчал.
Каиафа возгласил:
– Всем свидетелям удалиться из зала! Притворить плотно двери и не пускать никого!
И вот отступила толпа, многие спустились на двор. И стали ждать, чем закончится суд.
XIV
Распахнулись двери, и вышел Каиафа. И вид его был как бы в лихорадке: глаза блестели как дорогие камни, и щёки пламенели. И тога его была разорвана от ворота до пояса. Был же у иудеев обычай рвать на себе одежду, когда слышали они хулу на Бога Израилева. За хулу же побивали виновного камнями. И понял я: вырвали у Него хулу и постановили предать Его смерти.
И увели Его связанным. Я же остался стоять, потому что вдруг точно бес оставил меня, и горячка отошла прочь – увидел я дела свои, и страх объял меня. И понял я, что не могу больше быть ни с Ним, ни с иудеями.
Вернулся в разорванной тоге Каиафа, который выходил куда-то. И я прошёл за ним в покои, где дожидались его
– Чего же ты ждёшь? Ступай в дом свой есть опресноки и агнца с горькими травами...
Я же, разглядывая, как чёрный блестящий волос курчавится на груди его, спросил:
– Разве Закон наш дозволяет брать под стражу без жалобы свидетелей?
– Разве это твоё дело думать о Законе? Разве ты книжник?.. Или, может быть, первосвященник?.. Ам-хаарец!..
И, переглянувшись с первосвященниками, стали смеяться.
– Ступай себе!..
Махнул лениво рукой Каиафа, и в рубин на его пальце упал луч от светильника. И кровавая змейка, вспыхнув где-то внутри камня, на мгновение рассекла его ломаной диагональю. Но исчезла, и камень потух, и снова сделался чёрным.
– Вы привели в свидетели Елеазара, когда все знают, что он дрессирует голубей…
Думал я, что он велит выгнать меня, но он повернулся и слушал меня со вниманием.
– Разве могли вы собирать синедрион ночью?
Тогда усмехнулся Каиафа:
– Не Он ли учил: не человек для субботы?..
Я же сказал:
– Разве и ты ученик Его?
Послышались слова возмущения от первосвященников и старейшин, и ликтор, бывший рядом, шагнул в мою сторону. Но Каиафа, сделав ему жест оставаться на месте, сказал:
– Так ли уж важен Закон, когда весь народ может погибнуть?
Воскликнул я:
– О народе ли иудейском печёшься ты, первосвященник? А может, просто боишься потерять, что имеешь?..
Но он тихо спросил меня:
– А ты? Не потому ли и ты предал нам Его?
Тогда достал я кошелёк и, глядя себе под ноги на розовый мозаичный пол, сказал:
– Согрешил я, предав кровь невинную…
Но он молчал. Когда поднял я на него глаза, увидел, что был он весел. Смех играл в глазах его и дёргал за уголки губ. И, оскалив зубы, сказал Каиафа:
– Что нам до того?.. Смотри сам…
Тогда швырнул я кошелёк ему под ноги и бросился вон. Вслед мне полетел его смех – смех победителя, не знающего пощады и жалости.
XV
Выйдя от Каиафы, заметался я, потому что не знал, куда идти теперь. И бежав через весь город, оказался у Овечьих ворот. Перейдя Кедрон, поднялся на гору Скопус. Было утро, и слышал я, как левиты в храме вострубили троекратно в серебряные трубы. Тогда вспомнил я о покрывале, которое покупал для Есфири и которое всегда носил с собой. Бросил я теперь в пыль его и стал топтать, точно хотел втоптать в землю. И гиацинт из голубого сделался грязно-серым, а шарлах – бурым. Тогда схватил я край ткани и рванул у себя из-под ног. И тончайшее покрывало, сотканное из гиацинта, шарлаха и пурпура – нежное, как утренняя заря, тонкое, как лепестки цветов – разодралось надвое. Я же, разбросав куски, сел на землю и, размазав по лицу солёную влагу, стал смотреть на Иерусалим, на купол храма, окованный золотом, поднимающийся над серым городом, как цветок над гноищем.