Иван Болотников (Часть 1)

ВАЛЕРИЙ ЗАМЫСЛОВ

ИВАН БОЛОТНИКОВ

ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Часть 1

ПО РУСИ

ГЛАВА 1

БАГРЕЙ

Черный гривастый конь мчал наездника по лесной дороге. Вершник, надвинув шапку на смоляные брови, помахивал плеткой и зычно гикал:

– Эге-гей, поспешай, Гнедок!.. Эге-гей!

Гулкое отголосье протяжно прокатывалось над бором и затихало, запутавшись в косматых вершинах.

Возле небольшого тихого озерца наездник спешился и напоил коня; распахнув нарядный кафтан, снял шапку,

вдохнул полной грудью.

Вершник молод - высокий, плечистый, чернокудрый. Небольшая густая бородка прикрывает сабельный шрам на правой щеке.

Передохнув, наездник легко взмахнул на коня.

– В путь, Гнедок!

Вскоре послышался тихий перезвон бубенцов. Но вот перезвон приблизился и заполонил собой лес. Вершник насторожился: "Никак обоз".

Только успел подумать, как перед самым конем с протяжным стоном рухнула ель, загородив дорогу. Из чащобы выскочила разбойная ватага с кистенями, дубинами, рогатинами и обрушилась на обоз.

Трое метнулись к наезднику - бородатые, свирепые. Вершник взмахнул саблей; один из лихих, вскрикнув, осел наземь, другие отскочили.

А из чащобы - зло и хрипло:

– Стрелу пускай. Уйдет, дьявол!

Гнедок, повалившись на дорогу, заржал тонко и пронзительно. Стрела вонзилась коню в живот. Наездник успел спрыгнуть; с обеих сторон на него надвинулись разбойники.

– Живьем взять!

– Чалому голову смахнул... К атаману его на расправу.

Детина, сурово поблескивая глазами, отчаянно крикнул и бросился на ватажников. Зарубил двоих.

– Арканом, пса!

Аркан намертво захлестнул шею.

– Будя, отгулял сын боярский!

С обозом покончено. Мужики не сопротивлялись, сдались без боя. Дородный купчина, в суконной однорядке, ползал на карачках, ронял слезы в окладистую бороду.

– Помилуйте, православные! Богу за вас буду молиться. Отпустите!

– Кинь бога. Вяжи его, ребята,

– Помилуйте!

– Топор тя помилует, хо-хо!

Атаман пьян. Без кафтана, в шелковой голубой рубахе, развалился на широкой, крытой медвежьей шкурой, лавке. Громадный, глаза дикие, черная бородища до пояса. Приподнялся, взял яндову1 со стола; красное вино залило широченную волосатую грудь.

Есаул обок; сидит на лавке, качается. Высокий, сухотелый, одноухий, лицо щербатое. Глаза мутные, осоловелые, кубок пляшет в руке.

Медная яндова летит на пол. Атаман, широко раскинув ноги, невнятно бормочет, скрипит зубами и наконец затихает, свесив руку с лавки. Плывет по избе густой переливчатый храп.

"Угомонился. Трое ден во хмелю", - хмыкает есаул.

Скрипнула дверь. В избу ввалился ватажник.

– До атамана мне.

– Сгинь!.. Занемог атаман. Сгинь, Давыдка.

– Фомка днище у бочки высадил. Помирает.

– Опился, дурень... Погодь, погодь. Ключи от погреба у атамана.

– Фомка замок

сорвал. Шибко бражничал. Опосля к волчьей клети пошел, решетку поднял.

– Решетку?.. Сучий сын... Сдурел Фомка.

Одноух поднялся с лавки, пошатываясь, вышел из избы. Ватажник шел сзади, бубнил:

– Мясом волка дразнил, а тот из клети вымахнул - и на Фомку. В клочья изодрал, шею прокусил.

– Сучий сын! Нетто всю стаю выпустил?

– Не, цела стая... Вот он, ай как плох.

Фомка лежал на земле, часто дышал. Кровь бурлила из горла. Узнал есаула, слабо шевельнул рукой. Выдавил сипло, из последних сил:

– Помираю, Одноух... Без молитвы. Свечку за меня... Многих я невинных загубил. Помоли...

Судороги побежали по телу, ноги вытянулись. Застыл.

– Преставился... Атаману сказать?

– Не к спеху, Давыдка.

К вечеру разбойный стан заполнился шумом ватажников. Их встречал на крыльце Одноух.

– Велика ли добыча?

– Сто четей2 хлеба, семь бочонков меду, десять рублев да купчина в придачу, - отвечал разбойник Авдонька.

– Обозников всех привели?

– Никто не убег. Энтот вон шибко буянил, - ткнул пальцем в сторону чернокудрого молодца в цветном кафтане.
– Троих саблей посек. Никак, сын боярский.

Глаза Одноуха сузились.

– Разденьте его. Нет ли при нем казны.

Боярского сына освободили от пут, сорвали кафтан и сапоги с серебряными подковами. Обшарили.

– Казны с собой не возит. Куды его, Ермила?

Ермила Одноух сгреб одежду, рукой махнул.

– В яму!

Боярского сына увели, а Ермила продолжал выпытывать:

– Подводы где оставили?

– На просеке.

– Хлеб-то не забыли прикрыть. Чу, дождь собирается.

– Под телеги упрятали. Чать, не впервой,

– Подорожную3 нашли?

– Нашли, Ермила. За пазухой держал.

– Давай сюда... И деньги, деньги не забудь.

Ватажник с неохотой протянул небольшой кожаный мешочек.

– Сполна отдал? Не утаил, Авдонька?

– Полушка к полушке.

– Чегой-то глаза у тебя бегают. Подь ко мне... Сымай сапог.

Авдонька замялся.

– Не срами перед ватагой, Ермила. Нешто позволю?

– Сымай! А ну, мужики, подсоби.

Подсобили. Одноух вытряхнул из сапога с десяток серебряных монет.

– Сучий сын! Артельну казну воровать?! В яму!

Ватажники навалились на Авдоньку и поволокли за сруб; тот упирался, кричал:

– То мои, Ермила, мои кровные! За что?

– Атаман будет суд вершить. Нишкни!

– Что с купцом и возницами, Ермила?
– спросил Давыдка.

– В подклет. Сторожить накрепко.

Яма. Холодно, сыро, сеет дождь на голову. Боярский сын в одном исподнем, босиком, зябко повел плечами. Наверху показался ватажник, ткнул через решетку рогатиной.