Иван Болотников
Шрифт:
Бой произошел лишь на судне купца Пронькина. Евстигней Саввич, увидев воровские челны, тотчас выгнал на палубу оружных людей с самопалами.
– Озолочу, милочки. Рази супостата!
Оружных было не так уж и много, но то были люди князя Телятевского, сытно кормившиеся на его богатом дворе. Посылал их князь с наказом:
– Служили мне с радением, также послужите и Пронькину. А я вас не забуду, награжу щедро.
И челядь княжья постаралась: дружно била
– Бей холуев, ребятушки!
А ярыжки будто только того и ждали. С баграми и веслами накинулись на оружных и начали их утюжить, А тут и ватажники пришли на помощь. Княжьих людей поубивали и покидали за борт.
– А где купец? Тащи купца! – заорал Илейка.
Кинулись в мурью, трюмы, но Пронькина и след простыл. В самую суматоху, поняв, что добро не спасти и в живых не остаться, Евстигней Саввич сиганул в воду. Сапоги и кафтан потянули на дно, но берег был близко. Выплыл, отдышался и юркнул в заросли.
– Сбежал, рыжий черт! – огорчился Илейка. Но сожаление было коротким: сарынь выкидывала из мурьи собольи шубы и цветные кафтаны.
Доволен атаман! Богатый караван взяли, такой богатый, что и во сне не привидится. Всего было вдоволь: шелка и сукна, меха и бархаты, дорогие шубы, портки и кафтаны, бирюза и жемчужные каменья, тысячи четей хлеба…
Ошалев от вина и добычи, повольница пировала. Дым коромыслом! Богатырские утесы гудели удалыми песнями и плясками, шумели буйным весельем.
Атаман – в черном бархатном кафтане с жемчужным козырем; голова тяжела от вина, но глаза по-прежнему зоркие и дерзкие. Сидит на бочонке, под ногами – заморский ковер, уставленный снедью и кубками.
Вокруг – есаулы в нарядных зипунах и кафтанах; потягивают вино, дымят трубками. Тут же волжская голь-сарынь, примкнувшая к донской повольнице.
Волокут купца – тучного, растрепанного, перепуганного. Падает перед атаманом на колени.
– Не погуби, батюшка! Не оставь чада малыя сиротами!
Тяжелый взгляд Болотникова задерживается на ярыжках.
– Как кормил-жаловал, чем сарынь потчевал?
– Кнутом, атаман. Три шкуры драл.
– В куль и в воду!
На купца накинули мешок и столкнули с утеса. Тотчас привели нового торговца.
– Этот каков?
– Да всяк бывал, атаман. То чаркой угостит, то кулаком по носу. Но шибко не лютовал.
– Высечь!
Доставили третьего. Был смел и угрозлив.
– Не замай! Сам дойду!
– Серчает, – усмешливо протянул Нетяга. – Аль на тот свет торопишься?
– И тебе не миновать, воровская харя!
Нетяга озлился.
– Растяните купца. Сам буду сечь!
Купец, расшвыряв ярыжек, метнулся к обрыву.
– Век не принимал позора и тут не приму!
Перекрестился и шагнул на край утеса.
– Погодь, Мефодий Кузьмич, – поднялся с бочонка Болотников. – Удал ты. Ужель смерть не страшна?
– Не страшна, тать. Чужой век на займешь, а я уж свое пожил.
– Удал… Не признал?
– А пошто мне тебя признавать? Много чести для душегуба, – огрызнулся купец.
Подскочил Нетяга, выхватил саблю, но Болотников оттолкнул есаула.
– Не лезь, Степан. То мой давний знакомец… Не чаял, Мефодий Кузьмич, что у тебя память дырявая.
В смурых глазах купца что-то дрогнуло.
– Кули у меня носил… На веслах сидел, бечеву тянул… Ты, Ивашка?
– Я, купец. Не чаял встретить?
– Не чаял… Не чаял, что в разбой ударишься. То-то от меня сбежал. Выходит, в гулебщики подался?
– Кому что на роду написано. Мне – голытьбу водить, тебе – аршином трясти, – незлобиво рассмеялся Болотников. Повернулся к ярыжкам.
– Эгей, трудники! Есть ли кто с купецкого судна?
– Есть, батюшка, – вышли вперед ярыжные.
– Обижал ли вас сей купец?
– Не обижал. И чарку давал, и кормил вдосталь, и деньгой не жадничал.
– Добро. И меня в работных не обижал. Помнишь, Васька?
Но Шестак и ухом не повел: упившись, храпел подле атаманского шатра.
– Живи, купец. Выпей чару и ступай с богом. Авось опять свидимся. Вина купцу!
Глава 12 ОРДЫНСКИЙ АРКАН
Над утесом бежало дозором солнце, золотя багряный шатер. Порывистый сиверко гнул вершины сосен, заполняя гулом дремучие урочища.
Болотников стоял на самой круче. Вдыхая свежий, пахучий, настоенный смолой и хвоей воздух, вглядывался в залитые солнцем просторы и думал:
«Знатно погуляли. За шесть недель – пять караванов. Сколь добра захватили, сколь купцов в Волгу покидали. Волга ныне в страхе. Угрозливы Жигули, лиха повольни-ца. Экая силища. Воеводы и те в смятении».
Из Самары приплыли к Луке триста стрельцов; обогнули Жигули, но повольница затаилась в трущобах. Стрельцы вошли в Усу и угодили под пушечный огонь. Река была узкая, служилые понесли тяжелый урон. Двенадцать пушек, установленных на берегу, косили стрельцов картечью и ядрами, разбивали струги. Самарский голова едва ноги унес.