Иван Болотников
Шрифт:
К обеду один княжий загон вспахали и заборонили. Мужики освободили лошадей от сох и деревянных борон. Ребятишки отвели уставших коней на водопой, а затем, стреножив, выпустили на луг.
Пахари по обычаю во время страды в избы не ходили, а собирались на княжьем гумне и кормились кто чем мог.
К Болотниковым подсел сосед – бобыль Шмоток и серебреник Семейка Назарьев, мужик лет сорока, низкорослый, кряжистый, с округлым прыщеватым лицом.
Афоня, похрустывая жесткой ячменной лепешкой, снова насел на Иванку:
–
Иванка разломил ломоть надвое, посолил реденько: соль была в большой цене 16 да и достать негде, лукаво глянул на мужика и негромко рассмеялся:
– Памятью ослаб, Афоня. Да ведь ты мне ее в прошлую жатву еще загадывал.
Шмоток сокрушенно всплеснул руками:
– Ай, промашку дал! Да как же енто я…
Афоня еще долго удрученно качал головой, плевался, но затем успокоился, утер бороденку и хитровато поднял заскорузлый палец:
– А вот угадайте, мужики, енту… Летят три пичужки через три избушки. Одна говорит: «Мне летом хорошо!» Другая говорит: «Мне зимой хорошо!» А третья: «Мне что зимой, что летом – все одинаково!» Ну, что енто? Хе-хе…
– Ты бы повременил, Афоня, со своими прибаутками. Зимой на полатях будем угадывать, а сейчас не ко времени, – добродушно посмеиваясь, осадил бобыля Семейка Назарьев.
– Эх, Семейка, одной сохой жив не будешь. Душе и послабление угодно. Господской работы не переделаешь,- деловито вымолвил бобыль.
Афоня Шмоток жил на селе пятый год. По его словам был он отроду сыном деревенского дьячка, от него познал грамоту. В пятнадцать лет остался сиротой. Крестьянствовал в вотчине князя Василия Шуйского, от голодной жизни бежал, бродяжил много лет по Руси и наконец оказался на землях Телятевского, где его и застали «заповедные лета» 17 .
Приютила Афоню вдова – бобылка, тихая, и покорная баба, жившая по соседству с Болотниковыми на нижнем краю села в полусгнившей обветшалой курной избенке.
Шмоток – мужик бывалый, говорливый. Хоть и жил бедно, кормился чем бог пошлет, но никогда не видели его на селе удрученным. Вечно был он весел, беззаботен, чем немало удивлял многих мужиков-старожильцев – постоянно хмурых, злых, подавленных княжьей неволей.
Ели недолго: на гумно заявился приказчик.
– Поднимайтесь, ребятушки, ячмень сеять. День год кормит.
Мужики вышли на вспаханный загон. На телегах лежали кули с зерном. Засевали княжью ниву, как и во всей вотчине, своим житом. Правда, у большинства селян высевного хлеба ни на свое поле, ни на княжий загон не осталось, потому пришлось кланяться приказчику и лезть в долги.
Неделю назад выдал «благодетель» зерна под новый урожай из господских амбаров.
– Жрете много, сердешные. Креста на вас нет. Да уж господь
Мужики хмуро чесали затылки – уж больно великую меру Калистрат заломил. Урожаи из года в год низкие, а долги – с колокольню Ивановскую. Но делать нечего: на торгах хлебушек втридорога, до двадцати алтын 18 за четверть 19 дерут купцы. Так что ломай шапку, бей челом да терпи молча, а не то и на цепь угодишь за нерадение.
Иванка ссыпал жито из мешка в лукошко, повернулся к отцу:
– Пойду сеять, батя.
Исай, глянув вслед удалявшемуся сыну, довольно крякнул, и только теперь словно заметил он Иванкины широкие, слегка покатые плечи и упругую поступь сильного, ладного, сухощавого тела, облаченного в просторную полотняную рубаху.
Иванка ступил на край загона, сунул руку в лукошко и неторопливо, размашисто бросил зерно на свежевспа-ханное поле.
«Добрый пахарь вырос, слава те осподи», – радостно думал Исай и пошел чуть левее сына, роняя на комковатую землю твердые выпуклые золотистые зерна.
Мужики уже досевали поле, когда из села прискакал русокудрый наездник в нарядном кафтане. Молодец резко остановил на меже лошадь, отыскал глазами приказчика, приосанился, привстал на стременах и звонко выкрикнул:
– Князь Андрей Андреевич из Москвы едет!
Приказчик со страху рухнул на колени, а гонец из
господской дружины взмахнул нагайкой и птицей понесся назад.
Глава 5 В ЛЕСНОЙ ИЗБУШКЕ
Тимоха перекрестился и потянулся было за самопалом, но сидевший рядом холоп дернул его за
руку.
– Чумной ты, Тимоха. Это же и впрямь девка.
Василиса, увидев пришельцев, застыла на месте, смутилась. Мамон вышел из-за стола, подпер бока руками и во все глаза уставился на нее – рослую, гибкую, с высокой грудью, пышноволосую.
«Век живу, но такой красы не видел», – пронеслось в захмелевшей голове.
– Ты уж прости нас грешных, милая. Сдуру холоп по тебе пальнул, за ведьму тебя принял, – участливо вымолвил Мамон.
Василиса повернулась к бортнику:
– Там человек хворый, батюшка Матвей Семеныч, у крыльца лежит.
Бортник и княжьи люди вышли из избушки. Бродягу подняли, втащили в избу и положили на лавку-лежанку, покрытую медвежьей шкурой.
Мамон, подозрительно поглядывая на незнакомого мужика, спросил:
– Отколь такой сыскался?
– В лесу подобрала. Накормить бы его, дедушка, – промолвила Василиса и ушла в горенку.
Мамон проводил девку масленым взором и, на время забыв о старухе, у которой только что выпытывал о беглом люде, приступил с расспросами к бортнику: