Иван Болотников
Шрифт:
– Все обскажу. Дозволь токмо на батюшку твоего взглянуть… Ну и детинушка же у Исая вымахал. Как звать-то, молодец?
– Отец еще в поле. Скоро придет в избу, там и свидишься. А меня Иванкой кличут.
Перед крайней избой села Пахом кряхтя сошел с телеги и встал на колени, обратившись лицом к храму Ильи Пророка. По его щеке скользнула в рыжую бороду слеза.
– Привел, осподи, на родную землю ступить. Почитай, два года шел до отчего края. Прими, мати земля, раба божия.
Помолившись,
Возле церковной ограды прохожий сказал:
– Я покуда на отцову могилку наведаюсь. Двадцать годков батюшка меня в земле ждал.
– Изба наша вторая от взгорья, – пояснил Иванка.
Во дворе он распряг лошадь, накрыл ее попоной и
повел к озеру.
Допоздна горела лучина в избе Болотниковых. Исай хоть и устал на ниве, но был рад встрече. Когда-то с Пахо-мом были они закадычными друзьями, делились горем и радостью, вместе пахали пашню, сеяли и убирали хлеб на своих пяти десятинах.
Пахом долго рассказывал о своем житье-бытье: татарском полоне, удалых походах и битвах, о скитаниях по Руси.
– А вот теперь на родной земле. Избы нет, старики мои померли. Дозволь, Исай, на ночлег остаться.
Болотников глянул на Прасковыо, на сына и порешил:
– Жить у меня будешь, Пахом. В тесноте, да не в обиде. Прокормимся.
Князь сидел в кресле в атласном зипуне нараспашку поверх кумачовой рубахи. Перед ним – Калистрат с толстой книжицей, оболоченной бархатом с медными застежками. Приказчик, водя узким худым пальцем по витиеватым строчкам, доносил князю:
«…серебреник Евсейка Колпак задолжал по кабальной записи девять рублев, семь алтын да четыре деньги 25 , Семейка Назарьев – восемь рублев да три деньги, старожилец Исайка Болотников – шесть рублев, девять алтын да пять денег…»
Читал Калистрат долго, чуть нараспев, дрыгая реденькой козлиной бородкой.
– Беглых мужиков много ли, Егорыч?
– Винюсь, батюшка, не усмотрел. Пятеро сошли, а куда – неведомо.
– Какова земля за ними?
– Пятнадцать десятин, батюшка князь. Запустела топерь землица.
– А бобылей безлошадных?
– Десять дворов нынче бобыльских. За ними двадцать шесть десятин лежат впусте. Не пашут, не сеют, окаянные. Один разор от них, батюшка.
– А теперь скажи мне, Егорыч, сколько всего мужичков мне задолжали да велика ли земля за ними?
– Покумекать мне, батюшка, надо. Невмоготу сразу счесть, – замешкался и разом взмок приказчик.
– Вижу, не велик ты грамотей.
Приказчик шевелил губами, бормотал про себя, загибая пальцы, потом изрек:
– Пять десятков с шестью, батюшка Андрей Андреевич,
– «Почитай, почитай», – передразнил приказчика князь. – Мне до вершка знать надобно.
Однако лицо князя заметно повеселело. Он крутнул ус, придвинулся к столу и взялся за перо гусиное. Исписал белый лист цифирью и откинулся в кресло довольный.
– Тысячу пятьсот четей хлеба, Егорыч. Да ежели за море!
– Чево, батюшка? Невдомек мне.
– После Юрьева дня поймешь.
– Недоимки сейчас прикажешь взимать, батюшка князь?
– Зачем же, Егорыч. Пусть мужички вначале свои десятины засеют. А я обожду, окажу им свою княжью милость. Землю беглых и бобылей, кои не пашут, на себя забираю. Пошто ниве пустовать. Прикажи мужикам засеять на меня те загоны.
– Все сполню, батюшка Андрей Андреич. Да токмо жита где взять?
– Потряси мужичков.
– Не у всех селян жито сыщется, возропщут людишки.
– А ты по-иному спытай. Многие недовольствуют, что землей их князь обижает. Так вот и кинь среди них клич – кому земли своей не хватает. Кто из крестьян затребует – у тех и жито. Вот так-то, Егорыч.
– И то верно, батюшка князь, – высказал Калистрат и замялся у двери. – В хоромы мужика одного доставили, кажись, старик беглый. До твоей милости просится, чевой-то донести хочет.
– Впусти, Егорыч.
Приказчик удалился, а в княжью палату просунул черную бороду Мамон.
– Дозволь, государь мой, челом тебе бить.
Князь кивнул, пытливо глянул на своего пятидесятника, оставленного в вотчине для присмотра за крестьянами и охраны хором.
– Доброго здравия тебе, князь Андрей Андреич. Пошли господи тебе…
– Благословлять меня отец Лаврентий придет, а ты лучше о вотчине поведай, – строго оборвал дружинника князь и добавил. – Мужики в деревеньках пашню бросают, многие в бегах шатаются. В Подушкине, слышал, старосту побили. А ты здесь пошто сидишь с малой дружиной? Завтра холопей своих на сев погоню, вот и тебе там быть впору.
Мамон виновато склонил голову, мял шапку в руках, черные глазищи упер в стену.
– Прости, князь, не устерег. Ночами возле деревенек и погостов дозоры ставил. Ан нет – из Богородского в бегах пятеро, из Василькова трое, из Лопатина…
– Всего много ли сошло по вотчине? – снова прервал понурую Мамонову речь князь.
– Два десятка, князь, – кашлянув в бороду, удрученно выдавил пятидесятник.
– Вот тебе и сев! – Телятевский грохнул кулаком по столу. Лицо его помрачнело, глаза наполнились гневом. – Тебя на сохе пахать заставлю за всех беглых. Не в меру грузен стал, ишь какое брюхо наел. Бездельничать привык да с девками блудить. До мужиков ли тебе, чертов кобель!