Иван Болотников

Замыслов Валерий Александрович

Телятевский хоть и был польщен словами князя, но все же решением набольшего воеводы остался недоволен. Уж очень хотелось выйти в поле на ордынцев. Однако вслух промолвил:

– Волю государя не смею рушить, воевода. Спасибо за честь.

К боярам протолкался крупный большеголовый дворянин в шеломе и стальном панцире. Низко поклонился князю Мстиславскому и, ударяя себя кулаком в грудь, запальчиво произнес:

– Мочи нет смотреть на похвальбу басурманскую. Дозвольте, воеводы, мне с татарами поразмяться. Силушкой меня господь

не обидел. Застоялся я тут в городке.

– Имя свое назови, молодец.

– Митрий Капуста – дворянин. Выпускай, воевода, а не то сам пойду.

К Федору Мстиславскому приблизился один из стремянных, сказал негромко:

– Сей дворянин навеселе, князь.

Воевода крякнул с досады. Дворянин виду богатырского, чисто Илья Муромец. Такой бы не осрамился, да жаль – зелена вина хватил.

Федор Иванович нахмурился, сказал строго:

– На врагов надо без хмеля выходить, братец. Здесь одной силы мало. Нужна сноровка и голова разумная. Так что посиди покуда, Митрий.

Капуста обиженно фыркнул и отошел в сторонку.

Отбирали ратников неторопко и придирчиво.

Князь Телятевский выделил из своих людей Якушку и Иванку.

– Не посрамишь меня? – спросил он Болотникова.

– Со щитом вернусь, – спокойно и коротко отозвался Иванка.

– Ну, храни тебя бог!

Телятевский протянул Болотникову свой меч.

– Знатными мастерами сей меч кован. Верно служил он мне в ратных походах. Надеюсь, и сегодня не подведет.

Иванка принял меч, молча поклонился князю и взмахнул на коня. Перед ним расступились ратники, подбадривая его выкриками.

Напутствуя Болотникова, князь Телятевский предложил ему заменить лошадь.

– Конь у тебя пахотный. На нем далеко не ускачешь. Басурманские лошади быстры и резвы. Возьми другого коня.

– Спасибо за добрый совет, князь. Однако менять коня не стану. Привык я к Гнедку, все повадки мне его ведомы. А чужой конь – потемки.

– Ну как знаешь, парень.

Перед тем как выехать из боевого городка, тысячу отобранных ратников благословил чудотворной иконой архимандрит Данилова монастыря.

– Мужайтесь, дети. Помните бога, и он дарует вам победу над нехристью.

К Иванке прорвался Афоня Шмоток и протянул маленький кожаный мешочек на голубой тесьме.

– Удачи тебе, Иванка. В поле – ни отца, ни матери: заступиться за тебя некому. Накинь на грудь мою ладанку. В ней землица с родной отчины. От ворога сохранит.

Ладанку от бобыля Иванка принял. Снял шелом и надел мешочек на широкую грудь, обтянутую чешуйчатой кольчугой.

– Может, накажешь чего-нибудь Исаю? Неровен час, – вздохнув, тихо промолвил бобыль.

– Из похода приду – сам все обскажу, – проговорил Иванка и, поправив на голове шелом, выехал вслед за воинами в ратное поле.

Глава 5 ПОЕДИНОК

Хан Казы-Гирей, нервно закусив нижнюю губу, мрачно восседал на коне и, прищурив

темные острые глаза, молча вглядывался в свои застывшие боевые сотни.

Непривычно для хана складывается битва. Урусы сметливы. Они, как всегда, не спешат. Багатуры уже давно стоят с поднятыми копьями, а московиты все мешкают.

Сказал с издевкой:

– Презренные трусы! Они страшатся моих славных багатуров.

Находившийся вблизи повелителя Резван-паша, поглаживая рыжую бороду, произнес:

– Московиты – храбные воины. Они вышлют на джигитов достойных наездников.

– Мои багатуры не знают равных во всей вселенной. Один мой Ахмет стоит десятка урусов. Ахмет сильнее барса. Он укрощал тигра и носил па своих плечах дикую степную кобыл и ну. Мой могучий джигит проткнет копьем любого московита и па поднятой руке принесет его к моему шатру. И так будет!

– С нами аллах, повелитель, – опустив глаза и скрывая усмешку, сказал паша турецких янычар.

И вот наконец из укрепленного городка выехала навстречу багатурам тысяча русских воинов.

Замерли татарские тумены, замерла в дощатом городке московская рать. Тысяча сближалась с тысячей.

Тишина – тревожная, изнуряющая. Нет ничего томительнее этих беспокойных минут для обеих ратей.

Одни – защищали святую Русь. Отчизну.

Другие – хотели поработить ее, истоптать конями, испепелить, обесславить.

Ордынцы ждали победы своих багатуров, русские верили в своих ратоборцев. И те и другие понимали: победа вселит в сердца воинов бесстрашие и мужество, придаст новые силы для битвы с врагом, поражение – повергнет в уныние, вызовет ужас и смятение перед грозным противником.

Покуда сближались, Болотников не вглядывался в своих недругов. Он ехал не спеша, спокойно. Почему-то вдруг опять вспомнилась ему первая теплая борозда, отец в белой чистой рубахе, с каплями пота на морщинистом лбу, рано поседевшая сгорбленная мать с узелком в руке. А потом всплыла в памяти Василиса с ее ласковыми глазами, горячими руками и озорной улыбкой. И тотчас обожгла мысль – выжить! Сразить басурман! Иначе не увидеть больше ни мать с отцом, ни Василису.

Победить, победить врага!

И уже забыв обо всем на свете, Болотников весь напрягся, напружинился, словно натянутый тугой лук, и понесся навстречу ордынцам.

Сшиблись. И загуляла кровавая сеча!

Иванка бился зло, остервенело, от его меча замертво рухнул с коня один татарин, другой… Могутного уруса заприметил багатур Ахмет. Свирепо рявкнул:

– Джигитов бить, шакал!

Пригнулся к гриве, наклонил перед собой короткое хвостатое копье и полетел на уруса.

Иванка увидел багатура в трех саженях. Ахмет метнул копье. Болотников прикрылся щитом. Звякнув о металл, копье отлетело в сторону. Всадники разминулись, но тотчас вновь повернули коней. Багатур, издавая хриплые устрашающие вопли, выхватил из ножен длинную изогнутую саблю.