Шрифт:
Большая зеленая муха, слегка покачиваясь и теребя острыми крылышками, деловито бежит по краю изрядно обшарпаного стола.
Стол этот, когда-то теперь давно уже, был новехонек, только что куплен в сельмаге, знавал он и дорогие махровые скатерти, и нежный перезвон рюмок да бокалов, и бывал заставлен разнообразными напитками да наивкуснейшими закусками.
Над ним когда-то, волшебно переливаясь огоньками, висела большая стеклянная люстра, в доме играла веселая музыка, гремели песни, раздавался женский смех и за этим самым столом велись
Теперь же этот старый стол имеет очень-очень жалкий вид.
Муха, вдруг остановившись, деловито потерла лапками, и, вскочивши на маленький кусочек какого-то жира, скорее свиного сала, принялась за свое привычное и всем известное, мушиное дело.
Из приоткрытой форточки повеяло свежим воздухом и единственный обитатель этого домика, опять сладко прикрыв глаза и перевернувшись на другой бок, натянул цветастое одеяло на голые свои пятки.
Только задремал:
– Стаканыч!! Ваня-я-я-а! Стакан… Ва-ня-я-я!! Ива-а-ан!..
Он с трудом разодрал веки, которые тут же и сомкнулись опять, надежно склеиваясь мягкой соленой серой, медленно приподнялся на кровати, встряхнул косматой своей головой, свесил вниз босые ноги.
Комната с грязно-белыми известковыми стенами, вся забросанная какими-то шмотками, какими-то вещами, какой-то раскиданной одеждой, какими-то табуретами, старыми сумками и старой обувью медленно приобретала свои привычные очертания и в мутном тумане все еще качалась у него перед глазами, постепенно принимая свой привычный, горизонтальный вид.
Наконец вид телевизора, его старенького и в доску своего «зомбо-ящика», тридцать лет уже непринужденно стоящего на своем привычном месте, привел его в какое-никакое чувство.
– Ванька-а!!! Стаканыч!!!
Он поискал воспаленными своими глазами небольшое пластиковое ведро, всегда стоящее на низенькой табуретке у двери, нашел его, захотел встать и выпить свежей водицы, но вдруг боль, старая, острая боль пронзила всю его спину, пронеслась вдоль поясницы и застыла глухой тяжестью где-то перед самыми ягодицами.
Он застонал, схватился за спину, заскрипел редкими своими зубами и, вывалившись из теплой постели и вставши на четвереньки, медленно пополз по щербатому и давно не мытому полу комнаты к воде.
На его пути, который составлял всего три метра, на полу встретились ему: его ветеринарская сумка, такая же потертая и подратая, как и пол в его домике, несколько разовых шприцев, пыльный резиновый сапог с засохшими комьями глины и коровьего навоза на подошве, чье-то старое пальто с вывернутыми наизнанку рукавами и…
И этот предмет тут же привел его в чувство, вызвал у него если не удивление, то самое искреннее изумление и…
– Саня… Эту лярву… Галюсю опять… Тут у меня… С-сука…
Он глубоко икнул и тут же забыл об этом предмете, в старое советское время во избежание лишних вопросов называвшемся довольно просто: «изделие номер два». При том, что представляло собой «изделие номер один» так в той стране никто и никогда не узнал.
Наверное, еще более ужасный и интимный предмет.
Не обнаружив
В дверь уже нетерпеливо стучали:
– Ваня! Стаканыч, т-твою мать! Ты живой там? Десятый час на дворе!
Он медленно привстал на дрожащие ноги и, потянувши в кровати старенькое солдатское одеяло, обмотался им, скрывая тощие ребра, острые свои коленки и вообще, свой жалкий вид.
Голова его, нестриженная, всколоченная, с давно поседевшими висками, разламывалась, где-то в глубине ее что-то стучало, клокотало, вот-вот могло вырваться наружу… Спина привычно, где-то там в глубине щелкнула и проклятая боль ушла, притухая, повыше, под самые лопатки.
Он голой рукой растворил дощатую дверь в сени, сощурился, слезящимися глазами всматриваясь в уже давно бушующий на дворе яркий летний день:
– Не Ванька, а… Иван … Хы-к! Сте-паныч. Хто тут…
Когда-то, теперь наверное, уже давно, когда устроился Иван работать в колхоз, на молочно-товарную ферму, как молодой специалист получил он и должность старшего ветеринара, и квартиру, и уважительное «Иван Степанович». Нет, в начале он пытался как-то хоть и слабенько держать какую-то дистанцию от простых скотников да доярок, все ж не а бы кто, а доктор, с высшим образованием, хоть и «скотской». Но потом, когда пришла первая зимовка, а это такая тягучая и тяжкая шняга, что просто жуть: то башня водонапорная перемерзнет, то навозный транспортер замерз и порвался… То трактор сломался, то свет выбило… Мужики подымаются и идут. А Иван, хоть и ветеринар, что, в сторонке стоять будет? Так же, как играли в карты в дежурке, так и все поднялись, да и пошли. И Иван идет с ними «в прорыв», так же таскает покрышки к замерзшей башне, так же тянет крючком тот проклятый цепяной транспортер… Ну и так же потом вместе со всеми прикладывается Иван Степаныч к стакану, щедро организованному завфермой, для сугрева» вроде как… Времечко было трудное, зарплаты задерживали на пол-года иной раз, а как еще иначе-то?
Шло время, текли трудовые будни и как-то стал он в доску «своим», и на ферме, и в хуторе, стал за бутылку, а то и просто, за стакан самогона делать то, за что приезжие городские ветеринары брали тысячу или две. И со временем стал он для всех хуторских просто Степаныч, а потом, с годами, и это его имя как-то так незаметно трансформировалось в несколько обидное, но и самое простое и всем понятное – «Стаканыч».
Ну да он не обижался. Стаканыч, так Стаканыч.
Уважают – чего еще надо?
Нет уже давно ни той фермы, ни тех коров, ни того колхоза и нет теперь никакой работы у Стаканыча, разве что кой-какие шабашки. Ушла, уехала от его постоянных пьянок молодая жена с дочкой, остался Стаканыч в пустом домике совершенно один.
…– Хто-хто! Дед-пихто-о-о!! Выходи, нужен ты… Дело у меня есть!
– А-а-а… Это… Лю… Хы-к!! Ты, Лю-ська. Че те? – он картинно подбоченился, нагловато ухмыльнулся, срыгнул терпким перегаром в лицо нежданной гостьи. Та, сморщившись, отмахнулась.