Иван Сусанин
Шрифт:
— Смел же ты. Даже не справляешься, — молвил незнакомец.
— Мнил, пожар, — выходя на крыльцо, отозвался Иванка.
— Для тебя хуже пожара, Ивашка. Беда тебе грозит.
— Кто ты?
— Послужилец воеводы Наумова. Васьком меня кличут. Выслушай…
Васька Аверьянов не побывал в опричниках: мальцом был в ту злую для Руси пору. К Наумову же угодил ненароком. Двор захиревшего дворянина Аверьянова оказался по соседству с двором Ивана Наумова. Тот, перед отъездом в Ростов Великий, углядел на улице сына Аверьянова и немедля предложил:
— В Ростов Великий воеводой еду. Давай ко мне в послужильцы. Жалованьем не обижу, доброго коня дам.
Васька —
— Пятерых — и не боле! Других на стороне сыскивай.
Наумов понадеялся на Разрядный приказ, кой подбирал для воевод не только приказных крючков во главе с дьяком, но и служилых людей. В приказе же посетовали:
— Ты, Иван Семеныч, не обессудь. Ране добрый десяток стрельцов с воеводой отсылали, а на окраинные города до полусотни. Ныне же сам ведаешь, с ратным людом не густо. Война! Отрядим тебе всего двух стрельцов.
Сокрушался Наумов. Он помышлял въехать в Ростов как именитый человек, в сопровождении солидного числа оружных людей, но того не получилось. Вот тут на глаза и подвернулся Васька Аверьянов.
— Да я бы в охотку, Иван Семеныч. С отцом надо толковать.
— Договоримся.
Отец долго не раздумывал. Он отдал двух сынов на Ливонскую войну, но царь, ни с кем, и ни с чем, не считаясь, вот-вот мог отправить на ляхов и последнего сына. Уж лучше быть ему в Ростове…
Васька, услышав о затее Наумова, ужаснулся. Воевода, прежде чем взять за пристава Ивашку Сусанина, надумал подвергнуть пытке его мать и даже ее внучку. И ради чего? Дабы выведать, откуда заявился в Ростов «воровской человек». Но коль бы Ивашка был государевым преступником, тогда с какой стати его взял на службу бывший воевода? Чудит Наумов. Ивашка возможно и не причем, а мать его пострадает, особливо малышка. Такого страха натерпится, что на всю жизнь рассудок потеряет. За примером далеко ходить не надо. Боярину Алексею Басманову на глазах его дитя голову отрезали, так дитё полоумным стал. Нет, негоже придумал Наумов. Надо упредить Сусаниных…
— Теперь сам кумекай, а мне пора возвращаться.
— Спасибо тебе, друже.
Васька проворно исчез, а на Иванку навалилась небывалая затуга. О Наумове идут худые слухи: бывший жестокий опричник, подручный Малюты Скуратова, коему младенца на огне зажарить — раз плюнуть. Он что-то пронюхал, и коль схватит мать, своего добьется. Надо немешкотно из Ростова уходить.
На крыльцо вышла Сусанна.
— Что стряслось, сынок?
Иванка коротко поведал. Мать тотчас все уразумела. Ноги ее подкосились, будто кто по ним бичом хлестнул. С тяжелым страдальческим стоном она опустилась на ступеньку крыльца.
— Господи! Беда-то какая, Ваня… А куда же Полинку с ее дитем? А Никитишну?
— С нами им не по пути, они ж не беглые. Да и куда уж им в заволжские леса забиваться. Пусть Пятуню с Авдотьей дожидаются. Буди Полинку и Никтишну. Попрощаемся…
Глава 38
ЛИХО ЖИТЬ В БЕГАХ!
Бед и напастей хватило через край. Поначалу укрылись в глухих лесах, на берегу извилистой Мезы, притока реки Костромы. Иванка некогда слыхал, что на Мезу, отдаленную от Москвы и торговых путей, бежали многие оратаи, что его и успокаивало. В самую глухомань сыскные люди не лезли. Здесь и облюбовал Иванка временное пристанище. В реке непуганой рыбы вдоволь. Сплети из ивняка рыболовную снасть, поставь в удобном месте — и с добрым уловом. Конечно, лучше бы заиметь вершу или мережу, но пока и такая снасть сгодится.
Сусанна же больше всего боготворила малосольную сельдь, но для того нужна была соль. Без соли же любая еда пресна и приедчива. Но именно соль и привлекла Иванку. Неподалеку от реки, в ложбине, он увидел ключ, бивший из-под земли. Иванка набрал в ладони студеной воды, сделал глоток, и на том утоление жажды завершилось: вода оказалась соленой. Окликнул мать.
— Соленый ключ. Здесь и быть обиталищу.
— Вот и слава Богу, Ваня.
Будучи послужильцем воеводы Сеитова, Иванка бывал с ним в Варницах, что в трех верстах от Ростова, и видел, как работные люди вываривают соль. Постройка состояла из соляного колодца с круглыми деревянными оголовками. Рассол поднимался журавлем и по желобам стекал в две варницы, имеющие долбленые колоды для его запасов. Отсюда рассол по двум трубам мог по мере надобности подаваться самотеком на железную сковороду, коя была подвешена к деревянной раме и находилась над топкой, сотворенной ниже поверхности земли. Дым выходил через окна.
— А сумеешь, Ваня?
— Дело не такое уж и хитрое. Малую толику любой мужик выварит. Рассол можно либо выморозить, либо вытаять на солнце. Выварку сотворим на сковороде, кою ты прихватила из Ростова.
Первые дни оказались самыми тяжкими. Железного заступа не было, пришлось вгрызаться в землю топором. Вот тут-то и сгодилась Иванкина медвежья сила. Свое «ласточкино гнездо» он изготовлял на обрывистом берегу, с выходом на реку и с готовой земляной крышей, заросшей луговиной. Надо было не только вырыть пещеру-землянку, но и вырубить для нее бревна для подпорок, выложить стены и пол жердями, накидать сухого лапника и мху.
Доставалось и Сусанне. Надо было и Тонюшку чем-то накормить и сыну помочь. Уж на что была ко всяким напастям свычная, но тут пригорюнилась:
— Тонюшку жаль. Как гляну на нее, сердце заходится. Худо ей без молочка и хлеба. Исхудала.
У Иванки и без того на сердце тяжело, но старался виду не показывать:
— Ничего мать. У леса, как у беса, всего много. Дичину или зверюшку добуду, рыбы наловлю. Не пропадем. А пока сухарик размочи. Надо потерпеть.
— Последний сухарик, Ваня. На поляне малинник видела. Ягод наберу, грибов нажарю. Но дале-то как? Лето на исходе.
— Зазимье нас в пещере не застанет. Стану беглые селища искать. Не тужи, мать. Дочка-то слезы не проронила. Не пропадем, Тонюшка?
— Не пропадем, тятенька, — пролепетала двухлетняя дочка.
— Вся в отца, — с натянутой улыбкой произнесла Сусанна.
Трудными, зело трудными оказались две недели. Иванка крутился как белка в колесе. Утеплял землянку, охотился на дичь, смастерив лук и стрелы, и каждый день неустанно углублялся в лес в поисках беглых становищ. Возвращался в сутемь — хмурый и усталый. Подолгу отдыхал на берегу. А над рекой все еще носились птицы, норовя подцепить клювом рыбешку. Им легче. Летают высоко и видят далеко. Эх, превратиться бы сейчас в вольную птицу, то-то бы быстро отыскал лесное селище.
В птицу… Невольно всплыл рассказ Третьяка Сеитова, когда вкупе с ним добирались до Белокаменной.
— Был у боярина Лупатова холоп Никитка. Необычный холоп. С отрочества грезил сотворить крылья, как у птицы и полетать. Смеялись над Никиткой, а когда он вошел в лета — и в самом деле принялся мастерить крылья. Дело было в Александровой слободе, когда там находился Иван Грозный. Ему доложили о намерении холопа взлететь птицей с колокольни, на что царь молвил: «Многих людей ведаю, но такого дурака еще не зрел. Гляну на потеху».