Иван Сусанин
Шрифт:
Антонида вышла из горенки, а отца уже нет. Даже к трапезе не приступал, но тому не подивилась. Отец нередко уходил из избы чуть свет. Всякому дню подобала своя забота. Но сегодня отец ни к обеду не вернулся, ни к ужину.
«Не у барина ли застрял?.. Но отчего к нему в работной сряде ушел? Такого с ним не случалось».
Все прояснилось, когда Антонида вышла из избы, а тут показался звонарь Епишка.
— Никак отца поджидаешь? Да он в доранье в Деревнищи ушел.
— К мужикам?
— Кабы к мужикам, — хмыкнул
— Как это к Устинье? Какая печь? — пришла в замешательство Антонида.
— Обыкновенная. Расхудилась, как дырявая сеть, вот и ставит.
— Зайди-ка, Епишка, в избу. Откуда проведал, коль на колокольне спал?
Епишка глянул на поставец, крякнул:
— Во рту пересохло, Антонида. Не одаришь ли чарочкой?
— Аль я тебя на чарочку звала?
— Гость не кость, за дверь не выкинешь, а коли так — не нарушай русский побыт. Накорми, напои, опосля и вестей расспроси.
Антонида уж и не рада, что пригласила выпивоху в избу, но махнула рукой, поднесла чарку.
Епишка блаженно крякнул, огладил живот
— Будто сам Христос по чреву в лапотках пробежался. Изрекаю! Епишка на колокольне не дрыхнет, ибо он не токмо звонарь, но и дозорный, как Добрыня на богатырской заставе. Епишка всё видит. Заполыхает изба — немедля колокол загремит. Надо старосте мужиков собрать, дабы Епишке за дозор корчагу вина каждую неделю ставили…
— Да погоди ты со своей корчагой, пустомеля. О деле сказывай.
— Изрекаю. Раненько в дозор стал. Глянь, отец твой с торбой шествует. Кричу с колокольни: «Здрав буде, Иван Осипыч!». «И ты здрав буде Епифан Дормидонтыч».
— Так уж и Дормидонтыч? Никогда не слышала.
— Дормидонтыч! — с важным видом поднял перст над головой Епишка. — Мы с твоим отцом закадычные друзья. На одном солнышке онучи сушили. Кого он на рыбные ловы берет? Епишку. Поднесла бы еще чарочку.
— Слушай, Епишка, коль ты о деле сказывать не будешь, то кочерги сведаешь!
Антонида и в самом деле схватилась за кочергу.
— Изрекаю! После обедни я в Деревнищи пошел. Дружок там у меня борову кровя пускает. Подсобил, под печеночку…
Антонида громыхнула ухватом.
— Изрекаю! У бабы Устиньи печь развалилась. Не поверил. Пошел к ее избе, а Иван Осипыч месиво из песка и глины творит. Теперь дня три будет печь складывать. А чего? Куды торопиться? Баба — вдовая, в самом соку…
— Ступай! — вконец осерчала Антонида.
Выпроводив звонаря, она сняла с колка шубейку на заячьем меху, подвязала голову убрусом и выскочила на крыльцо. По возбужденному лицу пробежал быстролетный говорливый ветер, как бы сказывая: остановись, одумайся, твое ли дело родителя увещевать, да уму-разуму учить?
Прислонилась к резному перильцу и тихонько заплакала. Ну, что же ты так, тятенька? Неужели печника не мог подыскать?
Ужас, какой! Всю свою жизнь она прожила с отцом, деля с ним все невзгоды, и постепенно становилась хозяйкой дома. Никто не мог ее попрекнуть, что в избе и на дворе неурядливо, напротив, во всем чувствовался надлежащий порядок, наведенный ловкой, усердной рукой. Скупой на похвалу отец нет-нет, да и скажет:
— Похвально, дочка. Ты уж на меня не пеняй, все дни в беготне.
— Понимаю, тятенька, но мне каждое дело в охотку.
— Не каждое дело девичьей руке поддается. Напорно не трудись, меня обожди, а то, гляну, уже и за топор взялась. Колоть дрова — не тесто месить.
— Приноровилась, тятенька.
— Да ведь девица ты. Что люди скажут?
— А кому говорить? Епишке с колокольни?
В барском имении крестьяне не жили. И всего-то стояло пять дворов: старосты, священника, дьячка, пономаря да Епишки. Чуть в стороне возвышались господские хоромы. Вот и всё Домнино.
Иван Осипович радовался за дочку, и в тоже время к нему все чаще приходила навязчивая мысль: Антониде приспела пора замуж выходить, еще год-другой — и в перестарки можно записывать. Это такую-то рачительную девицу с ясноглазым лицом и пушистой русой косой? Пора, пора суженого подыскивать.
Глава 6
ПОЛЮБОВНИЦА
Все дни, когда староста выкладывал печь, Устинья поглядывала на крепкотелого мужика и с бабьей тоской думала:
«Пресвятая Богородица, как же постыло жить одной без хозяина. Изба всегда требует мужской руки. То древесный жучок начнет венцы подтачивать, то крыша потечет, то коровенке сена накосить. А сколь дел во дворе? Худо без мужика. Этот же — сноровист, ловок, добрую печь выкладывает, но всё почему-то молчком, трех слов за день не скажет, а если и спросит что, то смотрит куда-то в сторону, словно пугается на нее глянуть. Чай, не страшилище».
Хоть и пыльно стало в избе, грязь приходиться вывозить, но Устинья облачилась в опрятный сарафан, закрыла ржаные волосы чистым убрусом. Но староста как будто и не замечает ее бесхитростных уловок.
На третий день печь была готова. Иван Осипович кинул в топку несколько сухих щепок, запалил бересту от свечи и проверил тягу. Щепа не загасла, весело загорелась.
— Добрая тяга, но топи помалу, пока печь не высохнет… Пойду я.
— Да как же так, Иван Осипыч? А овечку в дар?
— Не смеши, хозяйка. Пойду я.