Иван Сусанин
Шрифт:
— Угомонитесь, неразумные! Как бы вы не кричали, как бы не бранились, но всей деревне в избу старосты не влезть. Да такое и на Руси не водится. На смотрины ходят малым числом. А посему пойдет невесту глядеть пять мужиков. И дабы боле спору не было — кинем жребий. Любо ли?
— Любо, Шишок!
Вскоре пять счастливчиков, вкупе со сватом, свахой и смотрильщицей, направились к невесте. Их никто не встречал: на смотринах хозяева из избы не выходили, однако для гостей стол накрывали.
Вошедшие, перекрестив лбы,
— О купце-молодце все наслышаны. Хочется нам теперь на куницу-девицу глянуть.
— Можно и глянуть, — крякнул Иван Осипович.
Антонида вышла в голубом, расшитом шелками сарафане, в легких чеботах красного бархата, тяжелую русую косу украшали алые ленты. Зардевшись, глянула на мужиков и низко поклонилась, коснувшись ладонью пола.
Мужики довольно заговорили:
— Добрая невеста!
— Цветень!
Но тут мужиков оборвала строгая Лукерья:
— С лица не воду пить. А ну-ка, голубушка, пройдись да покажи свою стать.
Антонида еще больше засмущалась, застыла будто вкопанная. Один из мужиков, оказавшийся обок с Улитой, заступился:
— Да полно девку смущать. Не хрома и не кривобока. Чай, видели, нет в ней порчи.
— Цыц! — прикрикнул Епишка. — Не встревай, коль обычая не ведаешь. Пройдись, Антонида.
И Антонида прошлась легкой поступью. Гибкая, рослая, с высокой грудью.
— И-эх! — сладко вздохнул дед Шишок. — Где мои младые годочки?
Улита же сидела с застывшим каменным лицом, а потом изрекла:
— Не хвались телом, а хвались делом. Красой сыт не будешь. Пекла ли нынче пироги, девонька?
— Пекла, Улита Власьевна. Пирог на столе.
Улита придирчиво оглядела пирог, понюхала и разрезала на куски.
— Испробуйте, гостюшки.
Гостюшки давно уже примеривались к румяному пирогу: почитай, и вовсе забыли запах пряженого. А пирог был на славу: из пшеничной муки, поджаренный на конопляном масле, с начинкой из курицы. Ели, похваливали да пальцы облизывали, хотя на коленях лежали рушники. Улита же отведала пирога самую малость.
— Сама ли пекла, девонька? Не чужие ли люди тесто месили, и не они ли в печь ставили?
— Сама Улита Власьевна.
— Ну, а коль сама, молви нам, что можно хозяйке из муки сготовить?
— Всякое, Улита Власьевна. Первым делом хлеб ржаной да пшеничный. Из муки крупитчатой выпеку калачи, из толченой — калачи братские, из пшеничной да ржаной — калачи смесные. Напеку пирогов, Улита Власьевна, подовых из квасного теста да пряженых. Начиню их говядиной с луком, творогом да с яйцами.
— Так, так, девонька. А сумеешь ли мазуньей супруга попотчевать?
— Сумею, Улита Власьевна! Тоненько нарежу редьки, вдену ломтики на спицы и в печи высушу. Потом толочь зачну, просею через сито и патоки добавлю,
— Любо! — закричали гостюшки, поглядывая на корчагу с вином, к коему еще не приступали: за главного козыря была Улита, и только после ее указания можно было пропустить по чарочке. Но та, знай, невесту тормошит:
— И как муку сеять и замесить тесто в квашне, как хлеб валять и печь, как варить и готовить всяку еду мясну и рыбну ты, девонька, ведаешь… Да вот по дому урядлива ли? Не зазорно ли будет к тебе в избу войти?
— Не зазорно, Улита Власьевна. Всё вымету, вымою и выскребу. В непогодье у нижнего крыльца или сено или солому переменю, у дверей же чистую рогожину или волок положу. Грязное же — прополоскаю и высушу. И все-то у меня будет чинно да пригоже, дабы супруг мой как в светлый храм приходил.
— Любо! — вновь гаркнули гости, и все глянули на Улиту: довольно-де невесту мурыжить.
Сдалась Улита Власьевна.
— Доброй женой будешь князю Богдану. За то и чару поднять не грех, гостюшки.
И подняли!
После малого застолья довольные сват, сваха и гости пошли к жениху. Иван же Осипович, оставшись с дочерью, умиротворенно молвил:
— Ну, Антонида, теперь дело за свадебкой.
Посаженным отцом Богдана согласился быть дед Шишок, а посаженной матерью — Улита Власьевна. Выкликнули и «тысяцкого» и меньших дружек. Наиболее степенные мужики были выбраны в «сидячие бояре»; молодые же угодили в «свечники» и «каравайники». «Ясельничим» выкликнули одного из крепких парней, кой должен оберегать свадьбу от всякого лиха и чародейства.
А в доме Ивана Осиповича хлопотали пуще прежнего. Досужие деревенские бабы, пришедшие на помощь, обряжали избу, варили, жарили, стряпали всякую снедь, готовили на столы пиво, меды, вина.
Вскоре пришел час и девичника. Антонида, собрав подружек, прощалась с порой девичьей. Закрыв лицо платком, сидела за столом и, пригорюнившись, пела печальные песни. Глянув на отца, заплакала обычаем:
— Тятенька, родимый! Чем же не мила тебе стала, чем же душеньке твоей не угодила? Иль я не услужлива была, иль по дому не работница? Аль я сосновый пол протопала, дубовые лавки просидела?
Иван Осипович вздыхал и помалкивал. Девки же, расплетая косу Антониды, приговаривали:
— Не наплачешься за столом, так наревешься за муженьком. Погорюй, погорюй, подруженька.
— Уж не я ли пряла, уж не я ли вышивала? Не отдавай, тятенька, мое дело-рукодельице чужим людям на поруганье, — еще пуще залилась слезами Антонида.
— Пореви, пореви, подруженька, пореви красна-девица. День плакать, а век радоваться, — говорили девки, распуская невестины волосы по плечам.
В сенцах вдруг послышался шум; распахнулась дверь, и в горницу ступил добрый молодец, принаряженный малый дружка.