Иванов.ru
Шрифт:
Выстрелы смолкли.
— Мужики, взяли лопаты! — в повисшей звенящей тишине голос Чугуна прозвучал глухо. Но его услышали. Несколько человек послушно схватили лопаты и стали быстро закидывать свежей землёй большую братскую могилу. А Иванов, не в силах пошевелиться, стоял и смотрел. Но это был не он. Потому что он — боевой офицер — не мог принимать во всём этом бесчеловечном безумии участия! Этот кошмар не мог быть реальностью… Иванов поднял голову к небесам, будто удостоверяясь, видит ли всё это Бог? Но свинцово-чёрное низкое небо выглядело безжизненным. Тяжёлые сумерки переливались чернотой через край…
IV
Он
В душе Иванова образовалась какая-то зияющая чёрная пустота. Он не мог спать. Стоило только немного забыться, как перед глазами вставала картина: лежащая на тёмно-красном снегу девушка, истекая кровью, смотрит на него глазами, полными ненависти и ужаса. Эти глаза обвиняют его перед Богом и людьми! Они взывают к мщению! Он видит, как девушка пытается приподняться с земли, но её стекленеющий взгляд направлен не на него и не на её убийц, а в серый, скатывающийся в тягучие сумерки над их головами день…
…За мёртвым телом по грязному снегу тянется неровный кровавый след. Большая могила смотрит на него страшным чёрным провалом… Некрасиво, с глухим ударом, падает на груду остывающих тел окровавленное тело девушки, а по её плечам и красивому лицу, закрытым глазам рассыпаются чёрные волосы…
Два дня, закрывшись от всего мира в своей комнате, Иванов пил. Он не разговаривал даже с женой, не отвечал на телефонные звонки, не общался с ребёнком. Ему хотелось только одного — умереть.
Лена таким видела его впервые. Несколько раз она пыталась заговорить с мужем, но наталкивалась на запертую дверь или на отчуждённый отсутствующий взгляд человека, которого совсем не знала. Ей стало страшно и жутко, но обратиться к кому-то в этом чужом городе она не могла и, оставив попытки поговорить, переживала постигшую их маленькую семью беду одна.
Чужой Иванов, лишь иногда выходя по надобности, никак не обращался ни к жене, ни к дочке, будто не узнавая их, и снова запирался в комнате и пил… Один.
Но однажды он не вышел. На исходе второго дня жена вызвала «скорую»…
Из госпиталя он вернулся через неделю осунувшимся, похудевшим… и виноватым.
— Прости меня… — выдавил Иванов, переступая порог квартиры. Лена молча обняла его. Она его простила. Простила за внезапную непонятную ей отчуждённость, за молчание, за его попытку спрятаться от неприятностей «за бутылкой», за то, что он не думал о них с дочерью. Не могла не простить, потому что любила.
— Не делай больше так… — лишь попросила она. — Мы с Наташкой очень напугались…
— Не буду, — уверенно произнёс Иванов и уже виновато повторил: — Прости меня, Ленка. За всё…
— Уже простила. Пошли обедать.
Заканчивая на кухне вкусный обед и ловя на себе тёплый взгляд жены, Иванов нежился в ощущении простого домашнего счастья и понимал, что нет ничего дороже, чем семья, и нет лучше места на свете, чем родной дом, где тебя любят и где любишь ты. А прошлое нужно забыть. Забыть, как страшный сон. Но если бы жизнь можно было листать, как книгу! Перевернул бы страницу и всё… И не стал Иванов говорить супруге, о чём думал бессонными госпитальными ночами, как заново взвешивал и оценивал всю свою прожитую жизнь и как пришёл к выводу, что не сможет он сейчас, когда грабят и марают грязью его Родину,
После обеда, отправив жену в магазин, Иванов решил сходить в храм, чтобы поставить свечи и попросить у Всевышнего прощения за все грехи прошлые и будущие и помолиться о семье.
— Ты куда? — с удивлением спросила вернувшаяся с сумками жена, увидев собирающегося супруга.
— В церковь, — тихо признался Иванов, смущённо посмотрев на Лену.
— Куда? — не поверила она своим ушам.
— В церковь, — громче повторил муж. — Скоро начнётся служба. Отстою. Помолюсь.
— Саша, ты себя как чувствуешь? — Лена с подозрением смотрела мужу в глаза. — Ничего не болит?
— Да не беспокойся ты, — с улыбкой ответил он. — Я пока в госпитале лежал, о многом передумал. Нельзя нам без Бога в сердце жить. Понимаешь? Не получится ничего. Сегодня вот что-то потянуло… Пойду, помолюсь.
— Может, и мы с Наташкой с тобой?
— В следующий раз, — как бы извиняясь, пообещал Иванов. — Пока схожу сам. Не обижайся. Всё-таки впервые… Мне очень нужно…
— Ну что ж, это правильно, если нужно, — согласилась Лена. — Я пока схожу за дочкой в садик, и мы подождём тебя на улице. А ты попроси Бога и за нас с Наташкой.
— Обязательно попрошу, — пообещал Иванов с порога.
После госпиталя Иванов ещё три дня не ходил на работу и не отвечал на звонки. Не хотел и не мог. На четвёртый — к нему домой пришёл Есин. Глядя на шефа, Иванов чувствовал, как ненавидит и презирает этого человека вместе со всем, что его окружает.
— Что делаем? — беззаботно поинтересовался Есин, разглядывая увешанную фотографиями жены и дочери стенку, пока Лена готовила на кухне чай. Наташка играла тут же, в комнате, с куклами.
— На «больничном» сидим, — с плохо скрытым вызовом отозвался лежащий на диване в спортивном костюме подчинённый. Вставать перед Есиным он и не собирался.
— По какому случаю «больничный»?
— Водка несвежая попалась, — соврал первое, что пришло в голову, Иванов.
— Ты не думай, — словно оправдываясь, посмотрел на него Есин, — мне лично без разницы, по какой причине ты не выходишь на работу. Но босс интересуется, и начальник службы безопасности просит тебя зайти, как только ты появишься.
— Ладно, зайду, — нехотя пообещал Иванов.
— Значит, завтра мы тебя ждём? — с оптимизмом в голосе уточнил Есин.
Иванов поднялся, но ответить не успел, потому что Лена позвала всех на кухню.
На следующий день Иванов появился в своём рабочем кабинете побритый и при галстуке. Глядя на красивую мебель и высокое «министерское» кресло, Иванов почувствовал, что эта новая должность в новом офисе радости ему совсем не приносит. Скорее, наоборот. Попросив секретаршу ни с кем его не соединять, Иванов опустился в кресло и попытался расслабиться.