Из тупика
Шрифт:
Броня покрывалась льдистым инеем и сверкала при свете луны. Рьяно, брызжуще, с вызовом...
Когда?
Глава шестая
Генерал Миллер поднялся над столом - словно морж выбрался из проруби и оглядел собрание местных демократов.
– Хорошо!
– выкрикнул он в зал.
– Черт с вами, я согласен... Я согласен на установление по всей Северной области восьмичасового рабочего дня, как этого требуют интересы социализма...
* * *
Охваченные отчаянием, напролом валили к последнему морю колчаковские эшелоны. В середине января, ровно в полночь, на станции Иркутск в ярко освещенный вагон Колчака рванулись
– Сани! Боже, это за тобою...
– и припала на грудь адмирала. Холодные искры глаз и блеск вороненых стволов.
– Вы адмирал Колчак?
– Да. Я - адмирал Колчак...
Через лед Ангары, завернувшись в шубу, навсегда уходил "верховный", а над головою адмирала, прочеркивая темноту сибирской ночи, рушились с неба полыхающие звезды...
А в унылой ревельской гостинице "Коммерс" сидел в халате генерал Юденич и читал своей жене очередной французский роман. Хорошо читал - с выражением, как учили его еще в гимназии. Совсем недавно Юденич распустил свою армию, разгромленную под Петроградом... Дверь в номер - на самом интересном месте романа - вдруг открылась, и во главе с бандитом Булак-Балаховичем ворвались к нему офицеры - ничего не прощавшие.
– Вы генерал Юденич?
– А что вам угодно, господа?
– Вы арестованы... как преступник, ибо, разглядывая Петроград с Пулкова, могли бы и взять его!..
А по заснеженным степям Южной России с песнями катилась к морю надежд и прощания трижды разбитая армия Деникина... Деникин во всем обвинял наглеца барона Врангеля... Он его сожрет, он его перекусит, он его... выслал за границу! Скоро он его простит, вернет обратно и вручит Врангелю свою армию; Деникин сам скоро уйдет в отставку и уедет за границу...
И вот теперь, когда "верховного" не стало, когда каждый сам по себе, генерал Миллер почувствовал, что руки у него развязаны. Своим штабным умом он понимал, что все кончено. Уехать никак нельзя: корабли вросли в лед, а в лесу снега выше пояса... Казалось бы, единый фронт антибольшевизма надо укреплять. Работать и работать! Рука об руку! А вместо этого члены его правительства, ссылаясь на "чрезмерное переутомление", сложили свои портфели к его ногам... А вокруг - лед, снега, мороз!
– ...хорошо, - повторил Миллер, сатанея от ярости, - я уже сказал и еще раз говорю вам: я согласен теперь на введение восьмичасового рабочего дня... Чего вы еще от меня хотите?
Зал шумел... Ах, какой это был чудесный зал! Когда-то здесь строились выпускники Технического училища Петра Великого; буйно выплясывали в конфетти и серпантине купеческие банкеты; губернаторы давали здесь в старину балы заезжим великим князьям и знатным ревизорам из сената, - и тогда женские плечи нестерпимо сверкали под сиянием люстр... А теперь бедный генерал Миллер стоит лицом в этот галдящий зал, битком набитый земцами и эсерами, и, кажется, трибуну его тоже окружает лед. Наклонив голову, Евгений Карлович слушает гул голосов. Хотя бы выяснить - какое крыло оппозиции сейчас его критикует: левое или правое? Одно ясно: его диктатуру порицают. За что бы вы думали? Ужасно порицают за "отрыв от народных масс". Конечно, обвинение серьезное. Евгению Карловичу будет трудно оправдать себя...
– Тихо!
– гаркнул Миллер.
– Есть еще два портфеля
– Какие?
– Первый - в кабинете народного просвещения.
– А второй?
– Агитации и пропаганды! Ваше красноречие не пропадет даром!
Поднялся над залом матерый эсерище, весь в коже.
– Не брать портфелей у диктатора Миллера!
– заорал свирепо.
– Кто возьмет - того прихлопну именем партии. Входя в правительство, мы тем самым делаемся ответственными за все то, что творилось на севере за годы интервенции и диктатуры... Вашей диктатуры, генерал Миллер!
– Одну минутку, - сказал Миллер.
– Я сейчас... одну минутку!
Он проскочил за сцену, налил в стакан коньяку, выпил его без закуски и вылетел обратно на трибуну.
– Итак, - сказал Миллер, освеженный, - я вас слушаю... В чем вы, господа, смеете меня обвинять?
– Мы требуем...
– Чего?
– рявкал сверху Миллер.
– Разве я поступил с вами неблагородно? Разве не я предоставил три корабля для ваших семей? Разве не я открыл эмиссионные кассы? Чего вы можете требовать от меня, когда армия по пояс в снегу, корабли во льду до ватерлинии, а большевики уже стучатся в Плесецкую? Я знаю: если бы я побеждал армию большевиков, вы бы меня не обвиняли тогда в диктатуре... Впрочем, одну минутку, я сейчас!...
Миллер опять ненадолго выскочил за сцену.
– Лейтенант Басалаго, - велел он, отхлебывая коньяку, - пока я там лаюсь с этими господами демократами, срочно собирайте сюда офицеров чаплинского вероисповедания... Я остаюсь папой по-прежнему, и этому святому собору мы свернем шею!
Закусив как следует, он снова рванулся на трибуну.
– В чем вы можете упрекать меня, если я не царь, не бог и не земский начальник? Сейчас, когда даже прославленные в битвах шенкурята разбегаются по своим бабам, когда все колеблется... Вы! Знаю я ваши лжепатриотические потуги: критикуя меня, вы вколачиваете клин между мною и народом. Вы на критике власти желаете приобрести себе политический капитал? Не выйдет, товарищи!..
Генерал Миллер давал последнее свое сражение. Честь ему и слава: он удержал за собой позицию власти, пока не прибыло подкрепление. Собирались офицеры-чаплинцы, мрачные. Недавно они насквозь прострелили одного "министра" области и сейчас снова расстегивают кобуры, - решительные люди... Глядя на них, Евгений Карлович тоже тянется к кобуре, но рука генерала (пардон) нащупывает мяконькую туалетную бумажку. Хорошо, что не успел вынуть, вот была бы потеха!..
– Уберем оружие, братья и сестры, - говорит он миролюбиво, - теперь я буду требовать... теперь я буду обвинять... Да, я обвиняю вас в преступном разгильдяйстве, лжедемократии и плутократии. Или вы разбираете портфели министерских кабинетов подобру-поздорову, или...
Тут от самых дверей раздался истошный выкрик:
– Восстал третий полк!
Стало тихо-тихо... Земцы быстро сотворили молитву.
– Доболтались?
– просипел Миллер...
Нет худа без добра. Вот теперь, когда восстал третий полк, теперь договорились, и эсеры дружно приняли резолюцию, которая осуждала "революционные методы борьбы". Евгений Карлович тоже не стал выламываться и согласился кое-кого из тюрьмы выпустить, чтобы амнистированные тут же (трезво и смело) включились в общую работу по укреплению единого фронта.