Из тупика
Шрифт:
– Господин Небольсин, - суховато спросил старый инженер, - а вы уверены в том, что делаете все правильно?
Аркадий Константинович подумал:
– Это будет неказисто, но устойчиво. Я уверен, что по своей мощи наш бронепоезд не уступит вражеским...
И, ответив в такой форме, он вдруг понял: Буланов спрашивает его совсем о другом. Правильно ли он сделал, что служит большевикам, - вот смысл булановского вопроса Но решил дальше не уточнять - выждать, что последует за этим. Буланов же, в свою очередь, подхватил ответ Небольсина:
– И когда
– Скоро, - ответил ему Небольсин...
С гулом прошел кран под сводами, перетаскивая на станину парового молота броневые блинды для колес.
– Так, - сказал Буланов, начиная застегивать шубу.
– Надеюсь, - и он задвинул стул на прежнее место, - что большевики еще не вытравили из вас понятия о прежней чести?
Аркадий Константинович хмыкнул:
– Вот вы о чем... Нет. Честь всегда при мне.
Буланов перегнулся через стол и влепил ему пощечину. Это было так неожиданно, что Небольсин растерялся.
– Вы помните, - сказал Буланов, - тот день в Совжелдоре, когда вы... коснулись моей щеки и неосторожно бросили вызов? Так вот, милостивый государь, ваш вызов я принимаю теперь... Извольте не отступаться. Ни в коем случае.
Небольсин встал, и тихой грустью наполнилось сердце.
– Я к вашим услугам, - сказал он, кивнув для верности.
* * *
Спиридонов пригласил Небольсина к себе. На столе лежал большой олений окорок, прокопченный возле костра; дал инженеру ножик и сказал:
– Режь и ешь... От пуза ешь, сколько влезет!
Подобрев от обильной еды, Небольсин рассказал, как к нему приходил сегодня Буланов и прочее...
– Понимаешь, - говорил он спокойно, - я сейчас не тот человек, чтобы дуэлировать. Это глупо, я отдаю себе отчет в этом. Но пойми и ты: я не мог отказаться. Называй это как тебе хочется: барство, дурость, традиции... Но я должен стреляться! Нельзя же прощать такие вещи. Есть положения, которые невозможно выносить на суд, ибо любой суд лишь усугубляет оскорбление. В таких случаях спор может разрешить только оружие...
– Где назначено?
– перебил его Спиридонов серьезно.
– За Еловней, возле мостика... знаешь, там такая полянка?
– Хорошо знаю. А - когда?
– Завтра, в шесть утра... Ты молодец, что не смеешься. Сейчас, когда людей убивают, словно клопов, и вдруг... Вдруг почти по Пушкину: "Приятно целить в бледный лоб..."
– Дурак твой Пушкин!
– сказал Спиридонов.
– В лоб или в задницу - все едино: в живого человека стрелять всегда погано. Уж я-то знаю. Сколько на тот свет отправил, а все равно... Не привыкнешь! Слушай, - спросил потом, а кто же в секундантах?
– Буланов, - ответил Небольсин, - хорошо понимает, что за такие вещи не погладят. Обещал только врача привести. Остальное - между нами. С глазу на глаз! Ты, - повторил путеец, - молодец, что не смеешься надо мною. Ты понял меня, да?
Спиридонов ничего не ответил и, отойдя к окну, долго стоял, оборотись спиною. Наконец повернулся к путейцу, лицо его было в лукавой усмешке.
–
– спросил он Небольсина.
– Без свидетелей.
– Ну, это он врет. Как же можно в таком благородном деле, как дуэль, обойтись без секундантов? Мы ведь тоже романы читали... знаем, как это делается.
– Однако так, - заключил Небольсин, играя с ножиком.
Спиридонов расхаживал перед ним: руки назад, голова опущена, метался вдоль одной половицы как маятник. Резко остановился:
– В шесть часов... за Еловней. Ну, а - ты?
– Что я?
– Как ты решил, инженер?
– Пойду и прострелю ему ляжку.
– Знаешь, - ответил Спиридонов, - это, конечно, глупо, но... Я тебя понимаю: ты же у нас барин... А?
– И перекинул Небольсину хорошенький браунинг.
– Дарю!
– сказал.
– Иди, черт с тобой, и пролупи ему ляжку. Буланов давно того стоит... На прощание отрезал инженеру кусок оленины и, проводив до дверей, напомнил: - Смотри не проспи... ровно в шесть!
Ровно в шесть, как и было условлено, Небольсин сбежал по узенькой тропке в заросли елочек, но на поляне еще никого не было. Скоро послышались приглушенные голоса: два голоса... три! Вмешался четвертый, раздражительный.
Небольсин пережил большой страх, когда увидел, что следом за Булановым выходят на поляну еще трое незнакомцев, весьма подозрительных.
– Яков Петрович, - крикнул Небольсин, - что это значит?!
– Это идут твои судьи, - ответил ему Буланов.
Небольсина окружили люди, которых он не знал. Длинные шинели, мятые фуражки, рваные перчатки. Но чистые воротнички виднелись на шеях, фуражки были заломлены с лихостью, а перчатки они подтягивали таким гвардейским жестом, что ошибиться в профессии этих людей было трудно...
Но даже не это было страшно для Небольсина сейчас. У одного из офицеров вдруг голубым светом полыхнул глаз - искусственный, стеклянный. И сразу вспомнилось собрание в Совжелдоре, Петя Ронек, Общество спасания на водах и все, что было дальше... Все, вплоть до поездки на катере по тихой Лососинке, и потом это противное нутряное "эк" и всплеск воды за бортом. Выходит, топил, да не до конца утопил. И этот человек с голубым глазом теперь хватко берет Небольсина снова за глотку.
– Узнал?
– спросил с улыбкой.
Вырываясь, Небольсин обращался к Буланову:
– Как вам не стыдно? Да защитите же меня, наконец...
Но Буланов и сам вцепился в Небольсина, крича в лицо ему.
– Предатель! О, подлая рептилия... Ты думаешь, мы тебя застрелим? Ты ошибаешься: таких негодяев, которые продались большевикам, мы вешаем, вешаем, вешаем...
Ощупав карманы Небольсина, извлекли браунинг, подаренный Спиридоновым. Дали по зубам - столь крепко, что кувырнулся. Снова поставили перед собой. Лица "судей" были замкнуты, сосредоточенны, движения деловиты, взгляды проницательны и остры... Аркадий Константинович и сам не заметил, как на шею ему накинули веревку - узенькую, впившуюся в горло.