Из тупика
Шрифт:
В ночь на двадцать первое ударили в окно казармы пленных красноармейцев, работавших в порту на разгрузке. Вскинулась белая тень за окном, припала к стеклу, продышав изморозь толстыми губами.
– Завтра, - сказали.
– В полдень, по сигналу. Как выстрелит пушка на "Юрасовском" - так и начинай...
Завтра... завтра! День вставал над океаном, текли ветры вдоль каменного коридора залива. Отбили склянки на "Юрасовском", долго и нудно звенела на морозе чугунная рельса, призывая рабочий люд по местам.
В полдень - четыре двойных динь-дона: склянки. И опять гудела рельса, зовущая на обед. Но выстрела с "Юрасовского" не было (почему?). Такелажники в порту с кровью сдирают с ладоней брезентовые рукавицы. Тросы - дрянь, старье, в колышках и ржави, немало докеров уже потеряло себе руки на этом деле. Замирают в ковше гавани паровозы, дружными ватагами ломит люд в пропаренные, как баня, столовки, тошниловки и харчевни. Многие пьют водку, - эти еще ничего не знают (пусть пьют).
Пленные красноармейцы, заломив шапки на ухо, разнесли по столам тарелки с супешником. Не присев, будто сорвались с голодного острова, быстро работали ложками, скоро черпая одну лишь гущу.
– Давай, - говорили, - размазывай. Успеть бы только горячего навернуть. Чтобы не с холодным пузом в драку залазить...
– Эй, ребятушки!
– звала их повариха.
– Вам картоплю?
– Некогда, мамашка... вечером доедим.
– И пленные, толпясь в дверях, выскочили.
Выстрела не бмло (почему?). На смену пленным заталкивались в столовку, развозя валенками грязь по полу, портовики и солдаты гарнизона. Со звоном, с матюгами разбирали мятые миски, рвали у судомоек жирные мокрые ложки, выскальзывавшие из рук, словно рыбки, только что пойманные.
– Двигайся!
– орали в очереди.
– Чего, дурак, в "меньку" сунулся? Нешто барин такой, быдто в ресторан пришел... Еще читает!
Эти тоже ничего не знали. Час - выстрела нет (почему?). Те, у кого нервы послабее, уже перебегали в одиночку на "Ксению" - под защиту высоких стальных бортов.
Как раз в этот час, когда Мурманск еще обедал (когда и Ермолаев обедал тоже), машинист Песошников решил выстрела не ждать. Шагнул прямо в казарму комендантской команды. Оглядел лица солдат и подмигнул.
– Не дрейфь, - сказал.
– Убытку не будет, завертим дело... По улицам комендантские шагали врозь, неся оружие. К ним уже привыкли (с ними и сам Дилакторский не мог справиться), а разброд строя не привлекал внимания. От Шанхай-города к ним примкнула колонна пленных красноармейцев, и в руках блеснули автоматы, купленные на проклятой толкучке мурманской барахолки! Пять рублей - не деньги на Мурмане:
– А вот теперь, - рассудил Песошников, - теперь стройся!
Строем развернулись на столовку, подошли колонной, а там посреди взбаламученных столов, уже митинговал Павлуха Безменов.
– Решайтесь!
– говорил он.
– Кто не верит - в окно посмотри. Вот комендантская команда - она с нами! Вот ваши товарищи красноармейцы - они с оружием тоже! Или сегодня же власть Советов на Мурмане, или... беги вслед за Миллером!
Его смяло напором тел - все полезли в двери.
– Постой, милок!
– орали.
– Чего ране молчали? Дай до барака досигать, там у меня все есть, что надо...
От бараков и от вагонов сыпали обратно, уже вооруженные.
Приказ "Схватить заговорщиков и уничтожить их путем утопления", - этот приказ еще оставался в силе... Ну и пусть!
– Пошли!
Тремя отрядами, подняв красные флаги, повстанцы взяли склады с оружием. Пошли щелкать выстрелы - сначала пробные. Себе на радость. Вроде играли! Навстречу им была брошена милиция Мурманска... Но уже заливались за сопками колокольцы пожарных машин: с крючьями и топорами пожарные спешили на выручку восставшим, и милиция сразу сдалась.
Кругами расходилось восстание - шире, шире, шире...
Славяно-Британский легион отстреливался, уходя в сопки на санях. В бой вступило ополчение ("крестики"). Палили с хохотом - как-то весело, и даже кровь на снегу, первая кровь, не страшила людей. Это настроение передавалось и белым солдатам: они высаживали пулю за пулей в небо, - мимо, мимо, мимо...
– Эй, - орали, - кончай трепаться... Чего делать-то нам?
– Подымай руки, паразит, будто сам не знаешь, что делать!
И руки поднялись... опять с хохотом.
Вот это было здорово!
* * *
Василий Васильевич Ермолаев затолкал за ворот мундира хрусткую салфетку, когда раздались первые выстрелы. Он к ним привык (на то и Мурманск, чтобы в нем стреляли) и спокойно почерпнул ложкой янтарную уху из свежей рыбы.
– Конечно, Борис Михайлович, - сказал он Брамсону, - женщины вносят слишком много осложнений в мужскую жизнь...
– А стреляют уже пачками, - заметил Брамсон, и его большое ухо, сиреневое от холода, было повернуто в сторону окна.
– Не обращайте внимания, - посоветовал генерал-губернатор, с аппетитом поглощая уху.
– Эти Эллен и Дилакторский, словно малые дети, всегда стреляют не вовремя...
Брамсон оставил ложку и, сказав:
– Прошу прощения...
– стремительно вышел.
Он вышел, даже не накинув пальто, огляделся и быстрыми шагами делового человека - прямо на борт парохода "Строитель". Здесь, кажется, было спокойно, и он вежливо попросил капитана:
– Милейший, добросьте-ка меня до Александровска...