Из тупика
Шрифт:
– Не ори, - ответил Эллен, - а то пришлепну тебя как жабу. Не ори, повторил с угрозой, опираясь на стек (поручик почти не волновался: он трезво обдумывал положение).
– У тебя, комиссарчик, - спросил небрежно, - деньжата есть?
– Деньги?
– пыхтел над своим узлом Харченко, передвигая его с места на место.
– С чего у нас деньги? Только было стал разживаться, только в тело вошел... А вы профукали все завоевания нашей революции!
Эллен усмехнулся. Ногою в ярком сапоге, слушая далекие выстрелы, он разворошил громадный узел Харченки. В цветистом шелковом одеяле был увязан набор
– Это и есть твои "завоевания революции"?
– спросил Эллен равнодушно.
– Жидко пляшешь, Харченко: алчность в тебе имеется, а вот вкуса к жизни нет... Это, брат, наследственное!
И ногою, как футболист, врезал поручик по узлу Харченки, - барахло закачалось на волнах, намокнув и быстро утопая.
– Не надо выть, - сказал Эллен комиссару.
– Я думал, ты в человека здесь превратишься, а ты - крохобор несчастный...
К ним, затаенно крадучись, приближался Каратыгин.
– А где "Ломоносов"?
– спросил еще издали.
– Вас ждал, - ответил Эллен.
– Надоело ждать, и - ушел. Каратыгин опустил на доски тяжелый чемодан и внимательно посмотрел на плачущего Харченку; потом сказал поручику:
– Торговали - веселились, подсчитали - прослезились. Слушай, комиссар, а ты чего ревешь как корова?
– Тряпки жалеет, - небрежно ответил Эллен, зорко озираясь по сторонам.
– У него тут одеяло было одно хорошее, ложки с офицерского табльдота, краденые... Еще что-то!
– Кому что дорого, - трагически отвечал Тим Харченко.
– Мы не какие-нибудь, чтобы... Мы свое, кровное!
Каратыгин, прислушивась к спору, присел на чемодан.
– Чего расселся?
– вдруг звонко выкрикнул Эллен, и Каратыгин вскочил, пальцы его тряслись.
– Два шага вперед... арш!
Безотчетно повинуясь этому окрику, Каратыгин сделал два шага вперед. Третьего ему уже не пришлось делать никогда в жизни. Нога поручика вскинулась и ударила его в спину, - всплеснула вода под пирсом. Три четких выстрела, - конец!
Каратыгина не стало. Харченко даже рот раскрыл...
– Спокойно, - сказал Эллен, наведя на него браунинг.
– Я спокойно...
– отвечал тот.
– Открой чемодан.
Харченко, косясь на браунинг, открыл каратыгинский чемодан и ахнул: плотно лежали там пачки английских фунтов.
– Закрой!
– велел ему Эллен, на глаз определив ценность.
– Сразу видно, что покойник, помимо алчности, имел вкус...
Харченко торопливо застегнул чемодан и выпрямился.
– Теперь - вскинь рундук на плечо и шагай смело.
Чемодан взлетел на погон "химического" прапорщика.
– Куды следовать?
– спросил Харченко страшась.
– Куда я тебе скажу...
– До Александровска бы!
– Не ерунди. Пока бредем по берегу, пока фиорд пересечем, большевики будут уже в Александровске... Вперед!
Харченко шагнул, и его мотнуло от тяжести чемодана справа налево, потом слева направо. Эллен помог ему приобрести равновесие, доброжелательно ткнув браунингом в спину - между лопаток.
– Не путайся, мой комиссарчик, - сказал он,
– Ни писать, ни думать тебе больше не придется. Вдохновлять массы в твоем лице буду отныне я!.. Мне просто нужна грубая гужевая сила, представленная здесь твоим пролетарско-крестьянским происхождением... Откуда ты сам-то будешь?
– Из-псд Полтавы, - прохрипел Харченко, изнемогая.
– Прекрасные места... Что у тебя там было?
– Хуторок был.
– Оно и видно... Хохлы проклятые! Без хуторка не можете. Небось и здесь хозяйством успел обзавестись?
– Было... домок был, - снова всплакнул Харченко.
– Все как у людей. Мы в важные не лезем. Нам бы по-людски только. Как люди, так и мы... Такая уж моя философия!
С опаской они перемахнули дорогу, ведущую из Мурманска к бухте Ваенга, и пошли, утопая по пояс в рыхлом снегу.
– Армия не гарнизон, - сказал Эллен.
– Армию не разбить так скоро. Она еще постоит за себя... Как думаешь?
– Как вы, - отвечал Харченко.
– Наше дело - сторона.
– С умом отвечаешь, комиссар! Молодец...
Эллен рассмеялся и спрятал браунинг в карман своей длиннополой шинели.
Темнело над кладбищем, в стороне горели огни Мурманска, там катались вагоны - в музыке, в вихрях метели, в гармошечных визгах..
* * *
Успели уйти только два замызганных парохода - "Строитель" и "Ломоносов". Большевики подсчитывали трофеи: два эскадренных миноносца, ледоколы "Пожарский" и "Седов", посыльная "Соколица", плавмастерская "Ксения", десять рыболовных траулеров, две яхты, пять катеров, пароходные цистерны, мотоботы, пятьсот тысяч пудов муки, боезапасы, оружие и, самое главное, - город.
Город, порт, конечный узел великой магистрали!
Восстание было проведено с такой отвагой, с такой решимостью, что белая власть разбежалась. Гарнизон Мурманска не был разгромлен восставшими - гарнизон просто перешел на сторону восставших, и он-то и составил главную основу 1-го стрелкового Мурманского полка Красной Армии; в этот полк, стихийно выросший на скалах, вступали и рабочие. Это были бурные дни!
Люди вдруг поверили в себя: "Мы всё можем!" А верить было крайне необходимо: спиридоновцы держали фронт возле далекого Петрозаводска, между ними и Мурманском, засев на станциях, в городишках и на разъездах, еще жила, вооруженная до зубов, армия. Армия под командованием генерала Скобельцына! И еще никто не знал, куда она повернет? А вдруг, озлобясь, Скобельцын рванет всю эту ораву прямо на север, прямо на Мурманск? Чтобы подавить восстание! Чтобы пробиться к пристаням! Чтобы вырваться за границу - в эмиграцию...
Ладно, это еще вопрос будущего. А пока власть в Мурманске захватили... Честно говоря, писать об этом даже как-то неудобно. Но все же, читатель, ты знай правду: власть в Мурманске, после переворота, захватили опять Шверченки и Мишки Ляуданские, освобожденные восстанием из тюрем. Но теперь они пришли к власти в ореоле нимба мучеников, "узников капитала". И они потянули местный Совет, воссозданный на руинах интервенции, обратно, потянули Мурман вспять, в год восемнадцатый, причем следует признать, что эти люди очень цепко хватались за власть...