Из тупика
Шрифт:
– Какая же из них правильная?
– спросил Эллен и спрятал документы задержанного в стол.
– Какая хочешь - такая и правильная.
– Партия?!
– выкрикнул Эллен.
– Погадай на картах, какая у меня партия...
Табуретка, ловко пущенная, вдребезги разлетелась об стенку. Юрьев перескочил на другой стул и остался цел.
– Ты сядь, - сказал он Эллену - Чего вскочил? У меня ведь чин небольшой, передо мною не маячь... не люблю!
И сколько ни бился Эллен, так и не получил ответа ни на один вопрос. Оставалось последнее средство - самое
– Через пять минут, - сказал он Юрьеву, показав на часы, я зайду сюда снова, и вы будете ползать у меня в ногах.
– Хорошо, - согласился Юрьев.
– Это даже любопытно. Пропустив Хасмадуллина в кабинет, Эллен проследовал в бокс. Там секретарша "тридцатки", в полном одиночестве, поставила на фонограф валик с новейшим танго и плавала в истоме.
– Сэв!
– крикнула она сквозь вопли музыки.
– А ты догадался предупредить Мазгуга, чтобы не перестарался?
– Нет, не предупреждал.
– Ого!
– сказала девица, подхватив Эллена, и они поплыли оба, полузакрыв глаза, пока не кончился валик с музыкой.
– Иди, Сэв, - одернула платье секретарша.
– Там уже, наверное, от человека остались одни лохмотья и косточки.
Эллен открыл дверь в свой кабинет - и... Мазгут Хасмадуллин, человек необыкновенной силы, валялся без памяти на полу Решетка на окне была выломана и аккуратно приставлена к стене. В открытое окно задувал ветер. А сам Юрьев равнодушно докуривал свою трубку.
Эллен быстро пришел в себя от потрясения:
– Зачем было ломать решетку, если все равно не убежали?
– Просто я хотел доказать вам, что для меня никаких преград не существует. А бежать мне, увы, некуда.
– Гражданин Юрьев, - сказал Эллен, закрывая окно, - слово остается за вами. Я поручик Всеволод Эллен ("Очень приятно", - ответил Юрьев), глава мурманской контрразведки. Вы, конечно, уже забрали из моего стола свои документы?
– Зачем же? Я жду, когда вы сами вернете мне их.
– Отлично. Как вас зовут?
– Это, если я не ошибаюсь, написано в паспорте.
– И можно верить?
– прищурился Эллен.
– А вам больше ничего не остается, как поверить! Раздался глухой стон, это палач обретал сознание. Эллен выкатил его тело за двери, в коридор.
– Вы первый, кому это удалось, - намекнул поручик.
– Мне ли быть вторым?
– гордо ответил Юрьев.
– Знайте, с кем имеете дело... Я был матросом-китобоем, боксером дрался на рингах, искал золото на Клондайке, пил виски вместе с Джеком Лондоном, издавал в Америке социалистическую газету. Как политический эмигрант, ныне я возвращаюсь на родину.
Юрьев и сам, очевидно, не заметил, с какой фразы он перескочил на английский язык. Американизированный, энергичный!
– Этого мало, - ответил ему Эллен (тоже по-английски).
– За ремонт этой решетки вы могли бы рассказать о себе подробнее.
– Мало?
– усмехнулся Юрьев.
– Что ж, дополню... Я личный
– Вот это уже точнее, - одобрил его Эллен.
– Мне известно, что сейчас англичане, да и мы, грешные, заинтересованы в тех расхождениях, какие существуют между Лениным и Троцким в правительстве. Например, в делах о мире... Может, что знаете?
Юрьев рассказал, что знал. Охотно и прямо.
– Так. Ну а теперь куда вы едете?
Юрьев встал и протянул руку.
– Я уже приехал, - сказал он.
Эллен вложил в эту руку, висящую над столом, документы.
Юрьев плотно, до самых ушей, надвинул клетчатую кепку, попышнее взбил шарф и, кивнув поручику, удалился, дымя...
Эллен думал долго. Еще никогда он так долго не думал. Наконец медленно (еще додумывая) потянулся к телефону.
– Это ты, старый бродяга?
– спросил он лейтенанта Уилки.
– Ты меня хорошо слышишь сейчас? Посторонних у тебя нет? Ну так слушай... Конечно, полковник Торнхилл и граф Люберсак самое главное прохлопали. Как всегда! Ну конечно же, что с них взять... А я поймал сейчас одну рыбину. Она мне тут едва все сети не оборвала, пока я тащил. Ага... Так вот, Уилки, с появлением этого человека на Мурмане ни Ляуданскому, ни Каратыгину, ни Шверченке делать больше нечего...
Где не помогали слова, там помогали крепкие кулаки. Прошло несколько дней, и Юрьев, растолкав свору эсеров и беспартийных, прошел в мурманский совдеп...
– Нужен штат, - сказал он соперникам, до ужаса потрясенным.
– Как в Америке! Автономия - это очень модно. Не нравится слово "штат", пожалуйста, его можно заменить словом - край. Мурманский край! Чем плохо?
Харченко подал расслабленный голос:
– Трохи обеспокою вас... Что же будет? На что надеяться?
– Ты будешь, - утешил его Юрьев.
– Я из тебя человека сделаю. Надеяться можешь: каждый человек живет надеждой...
* * *
1917 год заканчивался. Мурман вступал в тяжкий для него год восемнадцатый.
Корабли выходили в море. По рельсам стучали колеса. На станции продавали билеты: от Мурманска до Петрограда. С бывшего Николаевского вокзала можно было выехать из Петрограда в Мурманск.
Люди ездили - как будто все в порядке.
– Ну как там, в Питере?
– спрашивали.
– Ничего...
– Ну как там, в Мурманске?
– Да тоже... пока ничего. Жить можно!
Очерк третий.
Предательство
Дорога третья
Петроград... В бывших казармах лейб-гвардии Московского полка, что на Фонтанке, затянутой льдом, - дым, дым, дым.
И в этом дыму, держась рукою за лебединую шею в тощей горжетке, женщина читала стихи. Эта женщина была актрисой. Совсем неизвестной. "Люба... Любовь... Любушка..."
Муж ее стоял неподалеку от эстрады. На нем была солдатская гимнастерка без погон, а ноги - в высоких фетровых валенках. Скрестив на груди руки, он слушал. Слушал, как жена его читает. стихи красноармейцам. А над ними дым, дым, дым... И тишина, только голос женщины, как всплески: