Избранное
Шрифт:
Таким образом, я сознательно клоню к тому, чтобы основная пришвинская посылка звучала для всех: в основе творчества лежит поведение человека. Ведь жизнь-то уже сама по себе — творчество. А поведение — образ жизни. Образ же ее — это сложнейшая и тщательно закодированная совокупность укоренившихся в сознании и подсознании привычек, подаренных судьбой, средой, родством и временем…
Казалось бы, все ровно и гладко: одно вытекает из другого, взаимно достраивая и дополняя друг друга. И вдруг в месте сокровенного слияния творчества и поведения человека образуется непредсказуемое: яростное противоборство между творческой необходимостью
Да, за счет драматических разладов между творчески душевным и личным неустройством души, как правило, возникает на свет та таинственная сила, от которой плачет, страдает, негодует и смеется потом читатель и зритель.
Несколько слов о своих взаимоотношениях с критикой. Тут я — для критики — типичный писатель: вроде есть и вроде нет.
После публикации в «Юности» самой первой повести «про стюардесс» «Литературная Россия» «приласкала» меня размашистой затрещиной-рецензией. И поделом. А вот потом критика перестала видеть в упор вплоть до выхода третьей книги — «Открытки с тропы».
Признаюсь, что именно тогда, в той затянувшейся равнодушием паузе мне и хотелось, чтобы меня заметили. Очень хотелось. Выходили-то в свет вещи для меня дорогие: «Имя… Отчество…», «Волчья дробь», «Место рождения», «Роман со стрельбой», «Алмаз «Мария»…
«Алмаз «Мария», к слову, изначально была дипломным сценарием на Высших сценарных курсах, и это о нем мой индивидуальный мастер, Шукшин, присев на скамеечку в коридоре киностудии имени Горького, с ходу написал мне в моем блокноте отзыв. Одно место из него считаю для себя программным:
«Честность — красивое, гордое слово, но сколько нас спотыкалось, больно ушибалось о то, что стоит за этим словом. Нелегко быть честным! И нелегко писать о том, что НАДО быть честным. И все-таки надо, конечно, писать».
Ну, а наибольшее количество критических осадков выпало на меня в связи с романом «Техника безопасности». Вот уж где судили и рядили!.. Даже не спросив, вколошматили этим сужением-ряжением в какие-то «производственные» писатели…
Ладно… Неохота задним числом что-то оспаривать, доказывать, возражать. Я хочу сейчас — и желание это принципиально важное — рассказать о том, о чем рассказал уже с трибуны харьковской Всесоюзной творческой конференции писателей и критиков в конце мая 1980-го.
За две с половиной недели до открытия ее и десять лет спустя — снова побывал на Кольском полуострове, в заполярном горняцком городе Кировске. Там располагается, так сказать, главная епархия знаменитейшего на весь белый свет горно-обогатительного объединения «Апатит». Почти 80 процентов всех минеральных удобрений державы выделывается из концентрата — готовой продукции этого объединения.
А летал я туда по делам для себя огорчительным, удивительным и тревожным. Так что и размышления, которыми хочу поделиться сегодня, сами
Огорчения. Они напрямую связаны с «Фактами минувшего дня». Так называется новая двухсерийная кинокартина студии «Мосфильм», что снимается вот прямо сейчас по Государственному заказу на Кольском полуострове, в заполярном горняцком городе Кировске. А могла бы, между прочим, и не сниматься — несмотря на то, что для того, чтобы она все-таки стала сниматься, потребовалось десять лет…
Дело тут вкратце вот в чем: в основе будущего фильма — мотивы моего же «производственного» романа «Техника безопасности». А роман этот десять лет назад начинался на том же Кольском полуострове именно как киносценарий, только для студии «Ленфильм», с которой тогда же, десять лет назад, коллектив комбината «Апатит» (тогда он еще назывался комбинатом) заключил договор о культурном взаимосодружестве, и прогрессивно мыслящее руководство комбината очень захотело получить от ленфильмовцев яркую и, естественно, правдивую художественную киноленту о делах и свершениях тружеников комбината.
Это было в 1970 году. И вполне понятно, что я на такое же количество лет назад был тогда и повеселее и… подоверчивее, что ли…
Короче, за два с половиной года работы мной были написаны пять с половиной самостоятельных вариантов литературного сценария. Причем каждый (на две серии) приученно и привычно отклонялся коллегиальным решением студии, и общая стопочка испечатанной на эти варианты бумаги в результате подразбухла до 780 страниц текста. За это же время вынужденно сложили свои полномочия два режиссера: Сергей Микаэлян и Вадим Михайлов. Очень хотел и приложил много усилий, чтобы сценарий превратился в фильм, добровольный художественный руководитель, ныне покойный Григорий Михайлович Козинцев. А картина, которую так жаждало получить прогрессивно мыслящее руководство комбината «Апатит», так и не получалась.
Ленфильмовские редакторы, правда, грустно так опускали глаза, вежливо успокаивали, невнятно объясняли: «У вас же все это… ну… сложновато для проходимости, понимаете?..» И я, честно говоря, ни черта не понимая, со злости, что ли, да и не пропадать же на самом-то деле с таким трудом нажитому материалу, — сложил из него, как уж сумел, роман «Техника безопасности», из которого затем вновь, уже по желанию «Мосфильма», стал конструироваться новый киносценарий, что вот и снимается прямо сейчас на Кольском полуострове, куда я летал снова две с половиной недели назад…
Удивления. Я летал туда для разговора с человеком, воля и власть которого уже смогли задержать на десять лет выход «Фактов минувшего дня».
Скажу честно, я основательно приготовил себя к этому разговору, и разговор этот состоялся. Вот, для примера, несколько дословных фрагментов.
— Вы знаете, Юра… — обращаясь все время только ко мне и нарочито игнорируя этим участвующего в разговоре режиссера-постановщика Владимира Павловича Басова, сказал он, — все, так сказать, несовершенство вашего сочинения в том, что герои его неоднозначны. Понимаете?
— Понимаю, — сказал я и пустил в ход домашнюю заготовку. — Но ведь вся классическая литература ценна именно неоднозначностью героев. Тот же шолоховский Григорий Мелехов…
— О-о… — с укоризной протянул оппонент, покупаясь на заготовку. — Но ведь вы-то, Юра, не Шолохов… — В глазах его так и залучилось удовольствие.
— Это факт, — подтвердил я и, затянув понарошке паузу, сделал шах. — Но вас-то, по-моему, тоже никто вроде не уполномочивал на роль Белинского?
Оппонент забарабанил по столешнице пальцами. Поправил телефонную трубку. Она и до этого движения лежала нормально. Затем, не без усилия, спросил: