Избранное
Шрифт:
— Пора мне обратно в город. У меня сегодня еще уйма работы. Ты как, ничего?
— Обо мне не беспокойся.
— Ты вечером не дожидайся меня. Я, возможно, вернусь очень поздно, а накормит меня полковник Ю.
— Хорошо.
Он встал.
— Советую сегодня не переутомляться, дай себе передышку. Тебе что-нибудь подать, принести?
— Нет, спасибо. Ничего не нужно.
Он еще постоял как бы в нерешительности, потом, не глядя на нее, взял шляпу и вышел. Она слышала, как он шел от крыльца к воротам. Одна, до ужаса одна. Сдерживаться теперь было не нужно, и она дала волю слезам.
Вечер
— Я думал, ты уже спишь, — сказал Уолтер входя.
— Мне не спалось. Когда сидишь, не так жарко. Тебя покормили?
— Еще как.
Он прошелся взад-вперед по длинной комнате, и она поняла, что он хочет о чем-то поговорить с ней, но не знает, как начать. Без тени волнения она ждала, чтоб он собрался с духом. И дождалась.
— Я обдумал то, что ты мне сегодня рассказала. Мне кажется, тебе лучше отсюда уехать. Я уже поговорил с полковником Ю, он согласен предоставить тебе охрану. Можешь взять с собой служанку. Ты будешь в полной безопасности.
— А куда я могла бы уехать?
— Можешь уехать к матери.
— Думаешь, она мне обрадуется?
— Тогда можешь поехать в Гонконг.
— А что мне там делать?
— Тебе сейчас нужен уход, внимание. Я просто не вправе удерживать тебя здесь.
В ее улыбке была не только горечь, но и веселая насмешка. Она взглянула на него и чуть не рассмеялась.
— С чего это ты вдруг так беспокоишься о моем здоровье?
Он подошел к окну и остановился, глядя в ночь. Никогда еще в безоблачном небе не было столько звезд.
— Женщине в твоем положении нельзя здесь оставаться. Его легкий белый костюм пятном выделялся во мраке; в чеканном профиле было что-то зловещее, но, как ни странно, сейчас он не внушал ей ни малейшего страха. Неожиданно она спросила:
— Когда ты добился, чтобы я сюда поехала, ты хотел моей смерти?
Он не отвечал так долго, что она успела подумать, не притворяется ли он, будто не слышал.
— Сначала — да.
Она нервно поежилась — ведь это он впервые сознался в своем намерении. Но зла она на него не держала. Она сама себе удивлялась — сейчас он даже внушал ей восхищение и в то же время был немного смешон. А когда она вдруг вспомнила про Чарли Таунсенда, то решила, что он просто глуп.
— Ты шел на страшный риск, — отозвалась она. — При твоей сверхчувствительной совести ты не простил бы себе, если бы я умерла.
— Ну вот, а ты не умерла. Ты даже поздоровела.
— Я в жизни не чувствовала себя лучше.
Ее подмывало воззвать к его чувству юмора. После всего, что они пережили, среди всех этих ужасов и невзгод, идиотством казалось придавать значение такой ерунде, как блуд. Когда смерть подстерегает за каждым углом и уносит свои жертвы, как крестьянин — картошку с поля, не все ли равно, хорошо или плохо тот или иной человек распоряжается своим телом. Если б он только мог понять, как мало значит для нее теперь Чарли — даже лицо его вспоминается уже с трудом, — как безвозвратно эта любовь ушла из ее сердца! У нее не осталось к Таунсенду
Он стоял очень тихо. Бесстрастное лицо в свете лампы было мертвенно-бледно. Она не надеялась на него: если скажешь не то, он обрушит на тебя такой ледяной сарказм! Она уже знала, какая ранимость скрывается под этой язвительной маской, как быстро он может замкнуться, если будут задеты его чувства. Надо же быть таким идиотом! Для него важнее всего удар по его самолюбию — наверно, от такого удара вообще труднее всего оправиться. Чудаки эти мужчины, что придают такое значение верности жен. Сама-то она, когда сошлась с Чарли, думала, что изменилась неузнаваемо, а оказалось, что она все такая же, только счастливее и жизнерадостнее. И почему она не смогла сказать Уолтеру, что ребенок его? Ей эта ложь ничего бы не стоила, а для него была бы такая радость. А может, это и не было бы ложью; даже удивительно, что в своих интересах она не подумала о такой лазейке, а вот не подумала… До чего же мужчины глупые! Их роль в этом деле так ничтожна. Это женщина долгие, тягостные месяцы носит ребенка, женщина в муках рождает его, а мужчина, сбоку припека, туда же, со своими претензиями. Почему это должно влиять на его отношение к ребенку? И мысли Китти обратились к тому ребенку, которого ей самой предстояло родить; она подумала о нем не с волнением, не в радостном предвкушении материнства, а с ленивым любопытством.
— Тебе, конечно, еще хочется это обдумать, — сказал Уолтер, нарушая долгое молчание.
— Что обдумать?
Он оглянулся, словно удивленный ее вопросом.
— Когда тебе лучше ехать.
— Но я не хочу уезжать.
— Почему?
— Мне нравится работать в монастыре. По-моему, я приношу там пользу. Я предпочла бы дождаться тебя.
— Мне, пожалуй, следует тебе объяснить, что в твоем теперешнем положении ты особенно подвержена любой инфекции.
— Как деликатно ты это выразил, — сказала Китти с усмешкой.
— Ты не ради меня остаешься?
Она замялась. Откуда ему знать, что сейчас самое сильное чувство, какое он у нее вызывает, и самое неожиданное — это жалость.
— Нет. Ты меня не любишь. Тебе со мной, наверно, скучно.
— Не подумал бы я, что женщина твоего склада способна пожертвовать своими удобствами ради нескольких праведных монахинь и оравы китайских детишек.
Она улыбнулась.
— Это несправедливо — презирать меня за то, что ты так неправильно меня расценил. Я не виновата, что ты был таким олухом.
— Если ты твердо решила остаться, я, конечно, не собираюсь тебе перечить.
— К сожалению, я не могу дать тебе повод проявить великодушие. — Почему-то ей сейчас было трудно говорить с ним всерьез. — И между прочим, ты совершенно прав: я остаюсь не только ради бедных сироток. Я, понимаешь ли, оказалась в таком положении, что у меня во всем мире нет ни одной родной души. Я не знаю никого, кто принял бы меня с радостью. Никого, кому есть дело, жива я или умерла.
Он нахмурился, но не от гнева.