Избранное
Шрифт:
Комиссар Аттилио, великий соблазнитель, переводивший в их гарсоньерку чуть ли не всех жен манакорской знати, в конце концов согласился играть комическую, другими словами, унизительную, роль, разрешив Джузеппине навязывать ему ее закон на глазах у своих бывших, а — кто знает? — может, и будущих любовниц; во всяком случае, комиссар на это надеялся. Если бы Бриганте захотел иметь Джузеппину, он бы ее и имел. Но шалые девки его не интересовали. Он любит только благоразумных дев, которых он берет силой. И считает себя поэтому больше мужчиной, чем дон
Когда они беседовали о любви: то в служебном кабинете комиссара, то в их общей гарсоньерке, им случалось и поспорить.
Но в общем-то, Бриганте делал вид, что верит в постельные подвиги своего друга, специалиста по любовной технике.
— Но все-таки я вас не понимаю, — замечал он. — Вы их всему обучаете, ведь из-за ваших уроков они становятся такими ласковыми, такими влюбленными, такими игривыми, ну прямо тебе кошечки, а потом — бац! расстаетесь с ними. Выходит, просто вы на пользу мужей трудитесь.
— Захочу, так и донна Лукреция будет моей! — кричал комиссар.
— Ну, эту ледышку не так-то легко растопить…
— Как и всех прочих… — злорадствовал комиссар.
Но тут же, спохватившись, первым начинал хохотать, желая придать своему чрезмерному мужскому бахвальству вид легкой шутки.
— Манакорские мужья должны бы мне в благодарность памятник поставить, все еще смеясь, заканчивал он.
Но вкусов Бриганте он тоже не понимал, да и не старался понять. Тем более что Маттео в свое время пырнул ножом парня, соблазнившего его сестру. Насилие и месть за насилие, думал комиссар, две оборотные стороны одной и той же медали — фетишизма.
Когда на подведомственной ему территории происходил именно такой случай — преступление в защиту чести, — комиссар говорил Бриганте:
— Еще один дурак вроде тебя нашелся, пойдет на каторгу, и из-за чего? Из-за того, что его сестрицу, видите ли, невинности лишили.
Зато в представлении Бриганте насилие или удар ножом — равнозначные действия, и противоречия тут никакого нет. Поэтому-то он и действовал в обоих направлениях.
На морской службе люди класса комиссара полиции Аттилио (другими словами, старший и средний офицерский состав) разрабатывают планы, отдают приказы. Унтер-офицеры выполняют приказы (пользуясь при этом, конечно, как орудием матросами). Палач тоже исполнитель. Не зря одно и то же слово применительно и к тому, и к другому случаю.
Комиссар расставляет допрашиваемым и обвиняемым ловушки вопросов, загоняет их в тенета своих аргументов. Он соблазняет жен знатных манакорцев. Работа умственная, офицерская хватка.
Но когда в силу обстоятельств самим офицерам приходится стать исполнителями — вот тут-то и становится очевидной их непригодность. Бриганте был убежден, что Аттилио, как бы он ни хвастался, вовсе уж не так боек в постели, а в довершение всего еще попался в лапы шальной девки.
А он, Бриганте, насилует и пыряет ножом. Так он утверждает себя, доказывает себе это, исполнительством своим доказывает. Вот почему он, по его млению, куда больше
Даже с точки зрения чисто физической он более мужественный, чем комиссар. Конечно, Аттилио атлетически сложен, он высокий, есть в нем что-то этакое — от Юпитера, мускулы у него выпуклые, округлые. А Маттео Бриганте ростом невысок, коренаст, весь будто составленный из треугольников: черные брови треугольником, черные усики тоже, плечи широкие, а бедра узкие — весь как лезвие ножа.
Ему приятно было смотреть на Мариетту, которая, сидя на груде мешков, сосредоточенно перекладывает у себя на коленях соломинки, строя и отвергая какие-то свои планы, благоразумная дева.
Он вошел в сарайчик и молча запер за собой дверь.
Мариетта ничего не спросила. Только мигом вскочила, прижалась всем телом к стене, засунув руки в карманы платья, и уставилась на Бриганте таким же тяжелым взглядом, каким он на нее смотрел.
У Бриганте даже на сердце тепло стало от этого взгляда.
Спокойно, степенно снял он свой зеленовато-синий пиджак из альпага и аккуратно повесил его, как на плечики, на спинку стула.
Потом, мелко ступая, подошел к девушке.
— А ну ложись! — скомандовал он.
Мариетта не шелохнулась, не произнесла ни слова. Только по-прежнему не спускала с него тяжелого взгляда. Хоть бы испугалась, так нет! Бриганте любил вот таких неукротимых.
Он приблизился к ней еще на два-три шага и со всего размаха ударил ее по щеке, сначала по левой, потом по правой. Это было его традиционным вступлением. Если норовистой девке поначалу не надавать пощечин, с ней потом не управишься.
Мариетта не шелохнулась, только моргнула, когда он бил ее по лицу, но глаз не опустила. Он повторил:
— Ложись!
Мариетта оторвала себя от стены, сделала шаг вперед. Бриганте опешил. Неужели ляжет? Этого он от нее никак не ожидал.
А она шагнула ближе и остановилась перед ним.
— Вот твой окулировочный нож, — проговорила она.
Бриганте так ничего и не успел понять. Девушка в мгновение ока выхватила из кармана зажатый в кулаке нераскрытый нож и кончиком петушиной шпоры раз-другой прочертила крест-накрест его щеку. Потом отступила на два шага и снова прижалась к стене.
Бриганте провел по лицу ладонью, сразу заалевшей от крови. И в ту же минуту он услышал сухое щелканье. Мариетта открыла крепко зажатый в кулаке нож. Бриганте успел увидеть лезвие, наточенное, как бритва, а на обратной стороне шпенька (которым приподымают кору после надсечки) красное пятно, собственную свою кровь. Он быстро попятился к двери.
А Мариетта не торопясь шла на него, не выпуская из рук ножа. Она смотрела, как он нашаривает дверь, и все наступала на него мелкими шажками, наклонив голову, словно готовясь перейти в наступление, глядя исподлобья на непрошеного гостя, держа перед грудью обе руки, как держит их, защищая себя от ударов, боксер, и нацелившись кончиком ножа прямо в глотку Бриганте.