Избранное

Вайян Роже

— Дон Чезаре, — начала она, — надо бы послать за священником.

— Слушай меня хорошенько, Джулия…

Говорил дон Чезаре беззлобно, но так отчеканивал каждое слово, что всем ясно стало: нельзя приставать к нему больше с такими вопросами.

— Одна рука у меня еще действует, и я всегда одинаково метко стрелял что правой, что левой. Если поп посмеет войти в мой дом при моей жизни, я влеплю ему в заднее место хорошенький заряд дроби.

Джулия перекрестилась и вышла из спальни. Дон Чезаре остался наедине с Мариеттой, которая все еще стояла у постели на коленях, прижимая к губам правую его руку, и обливала ее слезами.

— Простите, дон Чезаре, простите

меня! — твердила она.

Он хотел было поднять руку, положить ее на голову девушки, ласково погладить ее по волосам. Но рука не слушалась.

— Встань, — сказал он, — перейди на другую сторону кровати.

Она поднялась и перешла на другую сторону кровати, к левой руке дона Чезаре.

— Придвинь кресло и сядь.

Мариетта придвинула кресло и села в изголовье постели.

— Дай мне руку.

Она протянула ему свою прохладную руку, и он сжал ее своей пылающей рукой.

— А теперь, — начал он, — рассказывай, что ты делала эти два дня.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Любовью занималась, — ответила она.

Он с улыбкой взглянул на нее.

— Самое прекрасное занятие для молодой девушки.

Он снова сжал ее руку.

— Улыбнись мне, — попросил он.

Мариетта улыбнулась ему сквозь слезы. Он почувствовал, как ее прохладные пальцы разом обмякли в его руке.

— А я-то надеялся, — продолжал он, — что я сам обучу тебя любви. Но решил я это слишком поздно… А теперь скажи, кто же твой дружок?

— Пиппо, гуальоне.

— Это тот самый черноволосый мальчуган, у которого кудри спадают на лоб, так что ли?

— Да.

— Что же, он красив и, безусловно, пылок. Тебе повезло, что я решился так поздно.

— Но ведь я люблю вас, дон Чезаре! — страстно воскликнула Мариетта.

Она, не сдержавшись, нагнулась над ним всей грудью, глядя на больного широко открытыми глазами.

А дон Чезаре смотрел на Мариетту и молчал.

Думал он о том, что она искренна и в то же время неискренна. Что каждый человек может любить много раз, и любовь всегда будет разной. Что уж много-много лет он не придает этому слову его первоначального, абсолютного, даже в известной мере сакраментального значения, какое придают ему юные любовники. Что вот уже годы и годы он не способен сказать самому себе «я люблю» в «непереходном наклонении», как твердил он с восторгом, впервые познав любовную страсть. Но безусловно, верно и то, что Мариетта его любит, любит на свой лад. Что в ее глазах он некое олицетворение того, кого с самого раннего детства ее научили чтить, бояться и любить, как бога-отца, в те минуты, когда он восседал в своем огромном неаполитанском кресле, недвижный и задумчивый, отдавая распоряжения слугам; как бога-сына, когда он ласкал и лелеял девушек, живших в его доме; как святого духа, когда он поучал, вычислял и выказывал заботу; он предпочел бы скорее походить на Зевса, на Феба или на Гермеса, но это уже из другой мифологии, не из той, которой обучали Мариетту. Что даже еще сейчас, когда его наполовину парализовала болезнь Венеры, он внушает страх, уважение и любовь, три лика единого чувства, не имеющего точного имени, но связывающего людей сильнее, чем все прочее, три лика единого чувства, наиболее близкого к абсолютной любви, о коей тщетно мечтают любовники. Что любовь, о которой говорит сейчас Мариетта, ближе к абсолютной и недостижимой любви, о коей мечтают любовники, чем та случайная, что связала Мариетту с юным ее другом, но этого она тоже не знает.

Вот о чем думал дон Чезаре, глядя на тихонько плачущую у изголовья постели Мариетту и глядя на самого

себя внутренним оком мысли по многолетней своей привычке, а правая его рука лежит на парчовой подушечке, а левая — держит руку Мариетты, и сам он не спускает с нее глаз.

Что до любовных наслаждений, думалось ему, он сумел бы пробудить чувственность девушки и сделал бы это с таким великолепным искусством, какое и не снилось ее молоденькому дружку, он, дон Чезаре, думалось ему, грозный и ласковый Зевс Громовержец, одним мановением руки заставляющий дрожать землю. Но жестокосердая Венера сразила его, парализовав в ту самую минуту, когда он уже решился положить девушку на ложе свое.

А Мариетта все плакала и плакала.

— Ты от меня что-то скрываешь, — сказал дон Чезаре.

— Я боюсь Маттео Бриганте, — выпалила Мариетта.

— Значит, ты ему обещала?

— Нет, — ответила Мариетта, — нет.

Дон Чезаре выпустил из своей пылающей руки прохладную ручку Мариетты.

— Вытри глаза, — приказал он, — и расскажи мне все, что ты там натворила.

Мариетта утерла слезы и начала рассказывать то, о чем решила рассказать, и голос ее снова зазвучал уверенно, а взгляд приобрел обычную жесткость.

Короче, это она украла у швейцарца бумажник, а помогал ей Пиппо. Она подвезла его на челноке, которым пользуется обычно, скрываясь за густой завесой камыша, пока не достигла перешейка, — другими словами, почти до самого лагеря швейцарцев. Сама она стояла на стреме. А Пиппо добрался до палаток, переползая от одного куста розмарина к другому. Потом в два прыжка достиг машины, она-то и укрыла его от глаз купающихся, а палатки укрыли от глаз швейцарки. Проделал он все это быстро. Она доставила его на том же челноке к башне Карла V, где у них десятки тайников.

И опять-таки это она, бродя накануне вокруг лагеря и потом разговаривая со швейцаркой, заметила на заднем сиденье машины небрежно брошенный пиджак и разглядела в кармане пиджака бумажник; откровенно говоря, она и не надеялась, что там такая уйма денег. Деньги — полмиллиона лир — она припрятала сама и не разрешила ни себе, ни Пиппо даже одной лиры израсходовать, так как уже знала, что воры чаще всего попадаются именно тогда, когда начинают сорить деньгами и тем самым настораживают полицию. Она поклялась не трогать этих капиталов до тех пор, пока не пройдет достаточно времени, так чтобы они с Пиппо смогли уехать из Порто-Манакоре куда-нибудь на Север Италии, где никаких подозрений ни у кого не вызовут.

Дон Чезаре с восторгом слушал ее рассказ. Стало быть, есть еще храбрые юнцы в этой Италии, которая, как он полагал, интересуется только лишь мотороллерами да телевизорами. Он был счастлив, что девушка именно из его дома воскресила былые разбойничьи традиции. А может, она его дочь? Случалось, что он еще спал с Джулией в те времена, когда Мариетта была, как говорится, в проекте.

Он ласково ей улыбнулся.

— Значит, ты теперь богачиха, — сказал он.

— Нет, — возразила она, — ведь Маттео Бриганте на меня донесет.

— Выходит, ты все-таки поведала о своих подвигах Маттео Бриганте?

— Да нет, — ответила она. — А вот что получилось…

И она рассказала дону Чезаре о битве, разыгравшейся в сарайчике, и о том, как она заклеймила Бриганте.

А дона Чезаре радовало каждое ее слово. Теперь он уже всячески старался убедить себя, что Мариетта — его родная дочь. Он прикидывал возможные сроки и пообещал себе подробнее расспросить Джулию.

Потом Мариетта рассказала о подмене бумажников.

— А вот это зачем ты сделала?