Изнанка
Шрифт:
– Нина, я все-таки посмотрю, хорошо? – Андрей развернул отрез. Идеально. Цвет вечернего неба с едва заметными серебряными штрихами. Да, ткань более плотная, чем нужно на платье, но это ничего. Силуэт – трапеция, сзади будет чуть длиннее, буквально сантиметров на пять-семь. Сбоку небольшой разрез (ноги ниже колена у Погремухиной – длинные, идеальной формы, вполне можно показать), а стоячий воротник, присборенный, викторианский, как раз подойдет по стилю к высокому узлу прически…
– Андрюша! – Танька плюхнулась рядом с ним на подоконник. – Кто звезда? Я звезда! Нашла тебе еще пару заказчиц, тебе понравятся. Вон, видишь,
Андрей поморщился и встал:
– Тань, не дребезди. И пойдем уже, нам пора. Ты телефоны взяла у этих девиц? Вечером позвоню, сейчас некогда.
Уже подходя к двери, Андрей увидал Ханкина, которому один из однокурсников закричал издалека: «В чем сила, брат? В бицепсах и трицепсах?» И радостно заржал.
Все с ума посходили с этим «Братом», цитируют по поводу и без. Тоже мне нашли героя нашего времени – тупого и бездарного Данилу Багрова. Хотя в чем-то он и прав. Отчасти. Потому что сила и в правде, и в деньгах. Они как инь и ян, как нить и игла, как лицо и изнанка. И у него, Андрея Барганова, все будет отлично. Потому что с правдой у них отношения близкие, считай, родственные, а скоро и с деньгами будут такие же.
Андрей толкнул тяжелую дверь. В лицо швырнуло снежную кашу, замешанную на бензиновой вони. Из припаркованной у тротуара тонированной «девятки» неслось надрывное «…идет по плану! Все идет по плану!» Андрей улыбнулся, кинул короткий взгляд на Таньку и вышел первым.
III
Андрей
Андрей не любил пуговицы. Все без исключения, даже не фабричные, вырезанные или отлитые вручную. Что толку от декларируемой уникальности, если ты отличаешься от десятка соседей-униформистов только одной неявной деталью? И как заставить равнодушный взгляд выделить тебя из ряда других, таких же эксклюзивных и абсолютно одина- ковых?
Заходя в бутики дорогой дизайнерской одежды, Андрей рассматривал костюмы, блузы, пальто и, казалось, слышал, как пуговицы орут – кто в два, а кто и в четыре горла: «Я не такая, как все, кромка у меня ровнее и цвет ярче! Я особенная: на оборотной стороне у меня царапина. Пусть ее не видно, но она отличает меня от всех остальных! Посмотрите на меня!» Люди приходили в магазин, примеряли перед зеркалами одежду, и пуговицы – одна за другой – послушно совали голову в петлю. Потом из петли. И снова в петлю. Бесконечная казнь без надежды на смерть.
Молниям было легче. Ни одна из них не претендовала на индивидуальность и не требовала времени на особое обхождение. Вж-ж-жик! И готово. Даже простодушная липучка, нейлоновая сестра репейника, нравилась Андрею больше пуговиц. Она была хотя бы забавной: беззвучно хваталась сотнями крючковатых лапок за тысячи петелек и возмущенно шикала на тех, кто разрывал эту судорожную хватку. А пуговицы, эти безмолвные одежные солдаты, стоящие на страже тепла и морали, всегда были готовы предать. Они так и норовили вывернуться из петельной удавки, выставить на всеобщее обозрение затертые кружева лифчика или складки застиранных трусов, разрешить ветру хватать холодными руками голые шеи. Самые отчаянные из пуговиц тайно перетирали нитяные путы и дезертировали с места постоянной службы. Пыльная щель в полу, лужа с зеркальным отпечатком домов и деревьев, жирная глинистая каша дорожной обочины становились для беглецов вековечным
За всю свою недолгую карьеру Андрей сшил всего две вещи на пуговицах. Одну – для несостоявшейся тещи, Танькиной матери, женщины выдающейся глупости и столь же впечатляющих размеров. Липучки были слишком грубы для невесомой струящейся ткани – серо-стального итальянского крепдешина; а молния, даже самая тонкая, бугрилась на квадратной спине горным хребтом, невысоким, но выразительным. И Андрей, пробежавшись по любимым магазинам фурнитуры, купил десяток овальных полупрозрачных пуговиц. Они были похожи на леденцы, их хотелось положить в рот и катать там до томной сладости, до полного растворения. Андрей нежно, всего несколькими стежками закрепил пластмассовые кругляшки на положенных местах, мимолетно позлорадствовав: он не купил ни одной запасной, так что в будущем несчастной дуре придется изрядно помучиться, подыскивая замену.
Вторую вещь с пуговицами, точнее, с одной, авторской работы, огромной, размером почти с кофейное блюдце, он сшил для Капли.
Эту странную женщину-девочку Андрей часто видел на показах второсортных и начинающих дизайнеров, где стал бывать после расставания с Танькой. Небольшого роста, с узкими плечиками – чуть больше размаха крыльев канарейки. Двигалась она рывками и будто вразнобой, с пластикой марионетки. На выступающих планках ключиц сверху крепилась изящная шея, на ней голова: удлиненная, с большеротым лицом и взъерошенным стожком светлых волос; снизу – девчоночье безгрудое тело, тонкие руки с бледными кистями и ноги с красивыми округлыми коленями.
Она необычно одевалась, и Андрей долго не мог понять, шьет ли Капля свои немыслимые шмотки сама или отоваривается в специализированном секонд-хенде, куда свозят барахло, надоевшее европейским и американским фрикам. Даже летом на ней можно было увидеть узкое пальто – фиалкового цвета, длинное, мягкое на вид, с огромным капюшоном, который болтался на спине раскрытой пастью бегемота. Еще одной любимой Каплиной вещью был полосатый зелено-оранжевый свитер, связанный из пряжи толщиной в карандаш.
Ее юбки были коротки по полной незаметности или, напротив, длинны настолько, что ими можно было заметать следы. Брюки она тоже носила: галифе, шаровары, бриджи, цветастые, полосатые, в змеящихся орнаментах – любые, кроме скучной сине-черной классики. Но однажды она пришла в штанах, которые Андрея просто заворожили. Они были сшиты из сотен кусочков разной фактуры и цвета. Бархат соседствовал со штапелем, плотный индийский шелк – с мелко-рубчатым вельветом, английская шерсть – с африканским, вручную окрашенным хлопком. Бордовый и лазурный, салатный и охристый, маренго и фисташковый, нежный пепел розы и плюющаяся цветом фуксия – здесь было все. До полного умопомрачения идею доводили декоративные швы и мережки, пристроченные обрезки кружев, мелкие цветы, вышитые бисером, нитками мулине и шелковыми лентами.
Андрей знал, как называется этот фантастический стиль: крейзи-пэчворк, развлечение скучающих английских леди и идеальных американских домохозяек. Безумные штаны и их носительница подходили друг другу как нельзя лучше. Андрей весь вечер пялился на Каплю и не удивился, когда после показа она подошла и предложила поехать к ней, на Калужскую – «потусить».
Под утро, когда компания из художников, дизайнеров и просто любителей выпить на халяву покинула тесную двушку, Капля нашла Андрея на кухне, где он спал, положив голову прямо на стол.