Изольда
Шрифт:
– Ничего я не хочу, – вяло придвинув к себе тарелку, женщина поддела один пельмень вилкой и поднесла ко рту, но, едва надкусив его, тут же отложила в сторону. – Да, давай выпьем… За здоровье человека, который… Который мне очень дорог. Хотя теперь ты, наверное, ненавидишь меня за то, что я…
Голос Зинаиды Ситниковой сорвался, и она снова заплакала, причем слезы не просто потекли из ее глаз, а брызнули двумя фонтанами – как у циркового клоуна. Вздохнув, Изольда поднялась из-за стола и, достав из шкафа стопку бумажных салфеток, протянула их матери.
– Мам, да хватит тебе, давай выпьем за Нурлана! Я виновата перед ним, а он… он и правда очень славный. Я вполне понимаю, за что ты его любила… любишь! – Разлив коньяк по рюмкам,
Две женщины, мать и дочь, молча «чокнулись» рюмками и, не сговариваясь, выпили их содержимое залпом. Изольда тут же налила по второй; вообще-то она не то чтобы очень хотела выпить, но коньяк неожиданно понравился ей – таким приятным теплом разлился по телу и при этом не обжег горло. И у матери, слава богу, глаза заблестели и на щеках появился румянец, а то сидела с лицом – желтым и неживым, как у восковой куклы, смотреть было страшно!..
– Предлагаю второй тост за нас, женщин. – Откусив кусочек хрустящего хлеба с докторской колбасой, Изольда подняла рюмку со второй порцией коньяка и хитро улыбнулась матери. – За нас – умных, красивых, сильных и удачливых! Давай-давай, до дна! А то за любовь пила, а за нашу удачу не выпьешь? Нет уж!..
Ловко опрокинув вторую рюмку, Изольда с неожиданным аппетитом накинулась на еду: доев свои бутерброды, стащила с маминой тарелки пару пельменей, все равно мать к ним даже не притронулась, затем принялась за хрустящий лучок и петрушку… Странно, она зверски оголодала! Такое чувство, будто у нее только что упала тяжесть с души – такое неимоверное облегчение, что девушка не может удержаться и все ест, ест!.. Что же ее так обрадовало, интересно?
– А знаешь, мам, я даже рада, что Нурлан мне не отец, – слизнув с нижней губы прилипший кусочек петрушки, Изольда хмыкнула и снова взяла бутылку, намереваясь в третий раз наполнить рюмки. – Теперь я могу не комплексовать из-за того, что у меня нет слуха… А то я все детство с ума сходила. Помнишь, как ты водила меня по музыкальным школам, хотя все тебе в голос твердили: она никогда не будет петь, она ни одной ноты не может повторить, не сфальшивив десять раз!.. Вот был кошмар. Я так мучалась, а ты всем отвечала – нет, вот увидите, у нее такие гены, она по природе музыкальна!..
Засмеявшись, девушка вскочила с табуретки и подбежала к холодильнику: достав из него лимон, вымыла его и ловко нарезала тоненькими кружочками, затем, красиво разложив на блюдце, поставила на стол.
– Лучше поздно, чем никогда!.. Мам, а вот ты мне скажи одну вещь… – Изольда одним пальчиком пододвинула матери наполненную рюмку, провезя ее через весь стол. С гордостью отметив, что не разлила ни капли, девушка быстро затолкала в рот кружок лимона и скривилась. – Кислятина какая… Так я вот про что. Мне все понятно, мам, ты любила Нурлана и хотела, чтобы я считала его своим отцом. Ладно, это дело твоего личного вкуса. Но я одного никак не пойму: зачем ты меня маленькую повела к нему? Для чего вообще нужна была эта встреча? Продолжала бы обманывать меня, держа от Нурлана на расстоянии, я бы тебе верила… А так – ерунда какая-то получается!
Высоко подняв руку с рюмкой, Изольда посмотрела сквозь нее на лампу под потолком; придирчиво изучив светло-коричневую жидкость на свет, она осталась довольна дорогим напитком. Удовлетворенно кивнув, девушка поднесла коньяк к носу и понюхала его, забавно сморщив нос. Незабываемый аромат – тонкий, изысканный, роскошный!..
– Мам, а давай выпьем за правду? – оторвав взгляд от своей рюмки, Изольда наконец посмотрела на мать, да так и застыла на месте, не веря своим глазам.
Еще мгновение назад напротив нее сидела если не довольная жизнью, то, по крайней мере, вполне успокоившаяся и пришедшая в себя женщина, а теперь на нее в упор смотрит самое несчастное существо на свете! Красноглазое,
– Мам, да ты что? Я просто сказала, что надо выпить за правду, потому что она всегда лучше лжи! – удивленно подняв бровь, Изольда подняла свою рюмку и, поднеся ее к губам, усмехнулась. – И разве ты мне не расскажешь сейчас о том, что было на самом деле? Всю правду?
Зинаида Ивановна подняла на дочь измученные глаза и с грустью посмотрела на нее, надолго задержав взгляд на молодом и красивом лице девушки; потом вздохнула, взяла рюмку обеими руками и заговорила. Голос ее прозвучал неожиданно твердо и четко, словно не было долгой истерики и двух выпитых рюмок. Изольда навсегда запомнила сказанное матерью, потому что ничего подобного не ожидала услышать.
– Тебе нужна правда? Что ж, Нурлан тебе не отец, хотя, видит бог, я так на это надеялась!.. Их было десять человек, и кто-то из них сделал мне ребенка!.. Ты говоришь, что правда всегда лучше лжи? Но правда в том, что я не знаю, кто твой отец!
Чудесный напиток мягко выплеснулся на стол, рюмка, перевернувшись, сама собой, выпрыгнула из дрогнувшей руки Изольды и, кувыркаясь, упала на пол, разбившись на сотни мелких осколков и ароматных брызг.
– Он был очень славный, всегда улыбался, и лицо у него при этом становилось такое… ласковое, с ямочками. А я еще только-только в девятый класс пошла. Разумеется, я влюбилась, – мать грустно улыбнулась и, крепко сжав рюмку в ладонях, легонько потрясла ее: коньяк плавно закачался, и в медовой глубине тускло отразилась лампочка, висящая под потолком. – Он был красив, умен, галантен и безумно талантлив. Ему исполнилось двадцать четыре. Уже не мальчик, а мужчина… Это было безумие! Я бегала к нему на каждый спектакль, знала наизусть весь его репертуар, могла напеть любую арию… Конечно, я была не одна такая дурочка, у Нурлана много поклонниц и сейчас. Он умеет располагать к себе людей. Всегда такой вежливый и внимательный, охотно разговаривал с нами, смеялся, а иногда мы даже гуляли – всей толпой шли на Набережную или в Липки! Вот такой он был…
Мать вздохнула и отпила глоток коньяка. Не глядя на дочь, задумчиво подцепляющую длинным ноготком последний кружок лимона, лежащий на тарелке, она продолжала рассказывать свою историю нарочито монотонным голосом, специально лишив рассказ эмоциональной окраски. Она боялась сбиться, не договорив главного, и заплакать, так и не объяснив дочери, почему всю жизнь обманывала ее!
– А потом его пригласили из Саратова в Москву, в Большой театр. Ты же слышала этот голос – мы с самого начала знали, что Нурлан надолго не задержится в нашем городе, но какая была трагедия для всех его поклонников, когда он уехал! Я думала, что сойду с ума! Я плакала днями и ночами, и мои родители наконец не выдержали. Пообещали мне поездку в Москву, если я хорошо закончу учебный год… Я сдала экзамены на четверки и пятерки, и в день моего шестнадцатилетия мне подарили билеты на поезд. Так и получилось, что в июне я отправилась к Нурлану… Ну, то есть это я знала, что еду только к нему, а для всех остальных я ехала в столицу погулять, посмотреть достопримечательности, походить по театрам!.. Мама попросила свою двоюродную сестру приютить меня на неделю, дали мне с собой денег. И я поехала – навстречу собственной судьбе. Вот в эту неделю все и случилось.
Зинаида допила коньяк и, выхватив лимон из пальцев Изольды, быстро сжевала его и проглотила, даже не поморщившись. Ее худые руки беспокойно заерзали по столу, не находя себе места, и женщина, виновато улыбнувшись дочке, сцепила их в замок и положила себе на колени. Потом, откашлявшись, она снова заговорила, и ее рассказ уже ничем не напоминал романтическую историю о первой любви школьницы к молодому певцу. Стараясь поскорее разделаться с неприятными воспоминаниями, женщина говорила так быстро, что Изольда едва понимала ее торопливую речь.