Изувер
Шрифт:
То есть, нашли, конечно, и того парня, который около полуночи на красной «девятке» — «Жигулях» стоял у Дома офицеров, ждал своего друга, ходившего в «круглосуточный» киоск покупать сигареты. Да, они спешили, они «рванули» с места, так как надо было ставить машину в гараж, время было позднее. Да, в руках приятеля был «продолговатый предмет» — блок сигарет… Нет, никак выстрелов в сквере у Дома офицеров они не слышали, лежащего у клумбы с цветами милиционера не видели. На часах в машине было ровно половина двенадцатого, водитель это хорошо помнил, потому что спешил поставить отцовскую машину.
Похоже,
Позвонила молодая девушка, сказала дежурному по УВД, что они с Вадиком, ее другом, видели около полуночи двух парней, которые бежали через сквер к остановке троллейбуса. Да, они сели в троллейбус, уехали в сторону железнодорожного вокзала…
Пошла в дело и эта информация.
Были опрошены все водители троллейбусов и автобусов, работавшие на линии в это время, а также отозвавшиеся на телепросьбу пассажиры.
Звонила и пожилая пара из дома, расположенного рядом с кинотеатром «Юность». Услышав выстрелы в темном сквере (у них был открыт балкон), оба супруга вышли на него, постояли. Видели кого-нибудь? Да, видели. Буквально под балконом у них прошла смеющаяся парочка (молодые люди держались за руки), потом на большой скорости промчалась черная «Ауди», потом прошагал военный (он держал фуражку в руках), а минутой позже, по той стороне улице, — парень с сумкой на плече… Но именно об этом парне супруги смогли рассказать меньше всего. Они даже заспорили между собой: была ли у него все-таки сумка на плече или нет? И вышел ли он из сквера или шел мимо по улице?
Милиции эти сведения почти ничего не говорили, во всяком случае, не более, чем о влюбленной парочке или парнях в красной «девятке».
Все проверки заходили в тупик.
У потенциальных преступников, которые могли бы замочить милиционеров ради оружия, оказывалось железное алиби.
Был объявлен федеральный розыск бандитов без примет и каких-либо паспортных данных, но имеющих на руках два «Макарова» с такими-то номерами…
Оружие рано или поздно должно было заговорить.
Лежа на диване в тещиной квартире, Койот со всем вниманием и профессиональным теперь интересом смотрел телевизор. Серьезно, без какихлибо ухмылок и злорадных хмыканий он выслушал генерала Тропинина. Понял: раз выступает сам начальник УВД и говорит откровенные вещи, значит, зацепок у милиции в самом деле никаких.
Похвалил себя за отлично исполненный замысел.
Вот что значит хорошо все продумать и тщательно подготовиться!
Внимательно посмотрел и на фотографии убитых им милиционеров. Интересно. Там, в полумраке сквера, лиц милиционеров он не разглядел как следует. Не приглядывался и в те вечера, когда выслеживал. Лица ему, в общем-то, были ни к чему. Ему нужны были пистолеты.
На экране держали фотографии довольно долго, чтобы телезрители получше запомнили. Дикторша за кадром печальным голосом сообщала их анкетные данные, рассказывала, какие это были хорошие ребята и верные стражи общественного порядка. Говорила, что у них остались маленькие дети, семьи без кормильцев. «Подлая рука убийцы преждевременно оборвала их молодые, нужные народу жизни!» — с
Теща — грузная, рыхлая, сидевшая тут же, в комнате, в глубоком продавленном кресле, завздыхала:
— Что делается-то, а?! Таких молодых, здоровых парней и за какие-то поганые пистолеты убили. Найти бы этих извергов и при всех на площади Ленина расстрелять. Или на руке повесить. Немцы вон в войну вешали наших, городских. Я соплюшкой еще была, но хорошо это помню. Неделю какой-то мужчина на руке Ленина висел. Зимой дело было, в сорок третьем. Холод собачий, одежка плохая у нас, а мы все равно бегали смотреть. Да и велели они, немцы, чтобы мы глядели. Пугали.
— А за что они его? — ровно спросил Павел.
— Они ему на грудь дощечку повесили, мол, помогал врагам рейха. А что да как — что мы, дети, могли знать?!
— Охраняли его, нет?
— Нет, никто не охранял. Висел один, ветром его качало…
— Ну и что, боялись?
Теща покачала головой.
— Это только злобу к немцам вызывало. Народ молчал, конечно, никто там на площади у повешенного не выступал, но каждый про себя думал: скорей бы Красная Армия пришла да вас, извергов, тут бы и вздернула… Вот и этих бы мерзавцев, что милиционеров поубивали, вздернуть бы. На площади, на столбах. Другие бы подумали.
— Какая вы кровожадная, Вера Ивановна! — Павел усмехнулся. Сел, потянулся к пачке сигарет. — Я и не знал. Их, ментов этих, за что-то ведь наказали, не просто так — подошли да и постреляли. Они насолили кому-то, не иначе. Может, кого побили сильно…
— А! Кого они там побили. — Теща махнула рукой. — Шпаны слишком много развелось в городе, вот что я скажу. Жить стало страшно. После войны, помню, хоть и город был разбитый, и жили все бедно, а ходить по ночам не боялись. Ночьполночь, идешь себе спокойно. Я вон со второй смены с завода пешком, считай, полгорода вышагивала. Работала на шинном, контролером, а жили тут, в подвале — дом-то немцы весь разбомбили. А порядок был, Паша. Сталин страну в руках держал, боялись его все. В том числе и уголовники. Даже почитали его. Кто-то нам рассказывал, не помню уже кто, что одного бандита расстрелять хотели, а он на груди портрет Сталина выколол и потом, при расстреле, рубашку, значит, разорвал на груди и кричит: «Стреляйте, гады, в товарища Сталина!» Его и оставили в живых, на Беломорканал направили.
Павел невольно засмеялся. Теща — наивный, конечно, человек. Кто там смотрел на эти наколки? Миллионы зеков положили. И на том же Беломорканале.
Он вышел на балкон, закурил. Балкон маленький, на двоих, не больше. И вид с него унылый: мусорка с переполненными баками, драные кошки на кучах неубранных отходов, какие-то ящики, доски…
Глянув на сараюшки, тут же перенесся мыслью в сарай отца, где лежали у него обрез и «Макаровы». Койот не был там с той самой ночи, страховался. Подумал сейчас, что милиция, в принципе, могла нагрянуть и к отцу, все ж таки урка в прошлом, на учете, не иначе. Хоть и не значилось за ним сейчас никаких дел, а все же.