Изувер
Шрифт:
Господи! Что же теперь делать-то? Она же не только себя, но и ребят подвела…
— Мне плохо… Я не могу больше… У меня дико болит голова, я гипертоник! — жалобно проговорила она, и Костромин поднялся, велел Саженцеву:
— Отвези ее в ИВС, пусть подумает, отдохнет. Завтра поговорим.
Глава 32
УБИТЬ АМИРАНА
Звонок из Батуми раздался сразу после майских праздников.
Слышимость была неважной, но за шуршанием, попискиванием, потрескиванием телефонной аппаратуры Койот все же узнал
— Привет, Павел!
— Приветствую и тебя, Джаба. Откуда звонишь?
— Из дома, вестимо… ха-ха-ха… — Махарадзе сдержанно засмеялся. Наверное, он прощупывал настроение Койота, его реакцию на звонок из Грузии.
Реакция была нормальной.
Джаба спросил:
— Как живешь, Павел?
— Думаю, похуже, чем Брынцалов.
— Го-го-го… Ты планку высоко поставил. Опустись на землю. Таких, как Володя Брынцалов, в России не много.
— Ну-ну. Уже опустил. А ты как поживаешь, Джаба? Как твой бизнес? Не собираешься ли в Придонск?
— Именно поэтому и звоню. Собираюсь.
— Что привезешь? Снова апельсины?
— Да ну, какие сейчас апельсины?! Май месяц. По другим делам с Гогой приедем, Паша — С Гогой?
— Ну да. Забыл, что ли, про брата моего?
— Нет, не забыл.
— И про должок свой не забыл?
Койот помедлил с ответом. Так хотелось сказать этому наглому грузину: «Да пошел ты на хер, какой еще „должок“? Скажи спасибо, что ноги от ментов унес, что живешь за горами за долами, считай, за границей, что взять тебя там трудно, и потому все еще на свободе. И чего звонишь? Зачем? Дело сделано, не все получилось, как планировали, да, но и на рожон, в Россию, тебе лезть со своим братцем не следует, это опасно для всех нас. А то, что ты потерял часть денег… на то и бизнес, он без риска и потерь не бывает».
Джаба, конечно, думал по-другому. И, надо думать, вины за собой большой не чувствовал.
Да, купил «КамАЗ» с рук, по дешевке, но они же не знали с Гогой, что за грузовиком — кровь, убийство, они так с Волковыми не договаривались. С них, с Волковых, надо спрашивать. Какие к ним, Махарадзе, честным бизнесменам, могут быть претензии?.. А если будут — они все милиции объяснят. В крайнем случае, потеряют «КамАЗ», который на данный день они и так потеряли.
— Джаба, ты чего хочешь? — спросил Койот.
— Ты говорил, что отработаешь, Паша.
— Говорил.
— Ну вот, время пришло. Мы скоро приедем.
— Когда конкретно?
— Тебе это знать не нужно. Я же сказал: скоро.
Ты вообще телефону не доверяй, понял?
— Да, все понял. Жду.
Койот положил трубку, послонялся по квартире, поразмышлял. Дома он был один, отец на работе, мачеху менты упрятали в кутузку. На душе тревожно. После задержания Валентины состоялся у них с отцом семейный совет: как быть?
Бели Валентина сознается, им всем грозит тюрьма. Этот проклятый рецепт!.. Почему он, Павел, не выбросил его, зачем принес домой? Ведь, кроме техпаспорта на «КамАЗ», братьям Махарадзе ничего не требовалось.
Идиот!
Койот в бессильной тоске ругал себя последними словами. Как подвел всех! И в первую очередь себя. Если Валентина сознается… Все же полетит к черту!
Позвали Жорика, сказали ему о чепе.
Жорик долго, со смаком и злобой матерился, крыл Койота на чем свет стоит. Даже замахнулся на него на кухне, но отец удержал руку кореша, сказал рассудительно:
— Что теперь толку махаться? Думать надо, как из говна выбраться.
Думать им оставалось лишь в одном направлении — молить Бога, чтобы Валентина не созналась, чтобы стояла на своем: свидетельницы ошиблись, спутали ее с кем-то, у больницы она не была.
Судя по тому, что их, Волковых и Жорика, пока не арестовали, можно было предположить, что Валентина держится и их имен не назвала.
И дай ей Бог сил выдержать поединок с ментами, скинуть с себя их щупальца, доказать свою невиновность. Ведь на руках у следователей нет никаких доказательств ее причастности к этому делу, одни лишь подозрения да показания двух старух.
Следователи, правда, вызывали уже Волковастаршего, задавали свои гнусные вопросы про рецепт бабки Крылышкиной, но он им пел так, как договорились с Валентиной: нашел в троллейбусе, зачем принес домой — не знает, случайно оказался в кармане, а потом случайно же попал под диван.
Менты отца отпустили, но предупредили, что могут вызвать еще, если что-то нужно будет уточнить и перепроверить.
Отец, в общем-то, был спокоен, так как в убийстве шофера «КамАЗа» не принимал участия, а Валентине, в случае чего, большой срок не светит. Вот Павел и Жорик…
Держись, Валентина! Крепись, голубушка! Раскроешь рот, сознаешься все, хана! И сама загремишь, и им с Жориком ходка обеспечена.
Ах, какую он, мудак, допустил глупость с этим рецептом! Поди ж ты, так проколоться…
Вот они и сидели вчера вечером здесь, на кухне, горевали об этой самой Пашкиной глупости, посылали Валентине свои мысли-приветы и пожелания держаться. Выпили втроем пару бутылок водки, отец даже поплакал на столе (жалко было Валентину). Жорик предложил Павлу еще сгонять за спиртным, но отец воспротивился. Резонно заметил, что менты за ними могут явиться в любой момент, если Валентина все же даст показания, а потому голова должна быть трезвой — тогда лишнего не брякнешь и в руках себя легче удержать.
Отец принес из спальни фотографию Валентины (она была снята на городском пляже у водохранилища, в купальнике), поставил снимок перед собой, у недопитого стакана, шмыгал мокрым носом:
— Баба-то какая, а, ребята! Молодая, справная… Что ляжки у ней, что титьки. Четвертый размер. Мы ей как-то лифчики покупали, я помню.
А посадят ее, что тогда? Как я без нее? Кто нас с Пашкой кормить будет?
Койот с Жориком умильно и пьяно смотрели на кормилицу, поддакивали Волкову-старшему, что да, все у Валентины при ней, баба что надо, и жалко, если ее посадят, и как-то совсем забыли про себя, про то, что за Валентиной загремят и они.