Изваяние
Шрифт:
Мудрый выслушал, пожал плечами, сказал приятелю, сообщившему неприятную новость:
– У нас бывал и сам нарком Луначарский и, кажется, остался доволен.
– Нарком есть нарком, - возразил монотонно и скорбно приятель, - а комиссия есть комиссия. Я хочу тебя предупредить, как в сцене у Гоголя или, вернее, у Мейерхольда: "Едет ревизор". Смотри, не пришлось бы тебе изображать немую сцену.
Комиссия нагрянула в тот самый день, когда у Мудрого удалили зуб мудрости. Весь помятый, небритый, измученный болью (неловкий дантист сломал корень и долго выбивал его из гнезда), он
Комиссия состояла из московских искусствоведов, людей пожилых и взыскательных, печатавшихся когда-то еще в "Аполлоне" и "Золотом руне". Глядя поверх низенького (но ставшего почему-то еще ниже) Артура Семеновича, важно и холодно прошла в зал.
По их лицам Мудрый прочитал, что дела идут не так, как ему бы хотелось. Магическое слово "реализм", произнесенное картавым, но на этот раз отнюдь не уверенным голосом, не произвело на членов комиссии никакого впечатления.
Тогда огорченный, но не растерявшийся Артур Семенович повел членов комиссии в запасник, где висело несколько автопортретов, написанных М. незадолго до смерти.
Он было опять произнес магическое слово, уже не так уверенно и менее картаво, но его никто не слушал. С членами комиссии, бывшими эстетами, ныне вульгарными социологами, не потерявшими, однако, эстетического чутья, теперь уже разговаривал не Артур Семенович, а сам М., и даже не М., а нечто такое, что было бесконечно сильнее отдельной личности, казалось бы утратившей себя в бездне времени, но вопреки всем физическим и социальным законам продолжавшей подлинное бытие на кусках холста, - бытие удивительное и в тысячу раз более полное, чем в жизни, как это только бывает в искусстве очень больших или великих мастеров.
То властное молчание, в силовое поле которого вовлек членов комиссии покойный художник М. или, вернее, его таинственное художественное бытие, было как предгрозье, как ощущение сильной наступающей бури, как античный катарсис.
– Какое право вы имеете скрывать от народа такие шедевры?
– спросил член комиссии, высокий, надменный, седовласый искусствовед.
– Это гениально. Почему мы ничего не знали?
– Но теперь-то вы знаете?
– усмехнулся Артур Семенович. А с вашей помощью узнает и народ.
Комиссия вышла из музея-квартиры, погруженная в созерцательное молчание.
Старый лакированный автомобиль увез это молчание, молчание уже не надменно-холодное, а полное скрытой страсти, разбуженной в сердцах вульгарных социологов настоящим искусством.
Мудрый сказал Офелии, сильно картавя:
– В конце жизни в вашем муже, как зуб мудрости, прорезался гений. Вот и объясни этим вульгарным социологам этот загадочный феномен. Ведь вы заметили, надеюсь? Ушли они совсем не такими, какими пришли.
Он сел, продиктовал Офелии несколько фраз делозон бумаги, адресованной в какое-то учреждение с труднопроизносимым многословным названием, потом, вздохнув, сказал, уже не волнуясь и не картавя:
– Сегодняшнее удачное происшествие надо немножко смочить. Застряло, как сухой комок в горле.
Вечером опять собралась обычная компания. .Пришли эстрадные актеры, художники-неудачники и два писателя-близнеца.
Актеры
Один из актеров, сразу охмелев, простуженным голосом запел:
Эх, сыпь, Семеновна,
Подсыпан. Семеновна!
У тебя ли, Семеновна,
Юбка-клеш, Семеновна.
Писатели-близнецы - оба толстенькие, оба коротеньхие, оба веселенькие - стали приплясывать, хлопая в ладоши.
Круглые как мячики, мячики с усиками а-ля Чарли Чаплин, они прыгали, упруго отскакивая от пола, низко и смешно кланялись, почти падая ниц перед Офелией, как перед богиней. Было, действительно, весело, хотя и чуточку пошловато. Но как трудно в наш век отделить веселость хотя бы от малой примеси пошлости, пошлости безобидной, а может, даже и необходимой, как щепотка соли, брошенная в суп. И в эту не совсем подходящую минуту, когда звенели рюмки и, танцуя, прыгали писатели-близнецы - оба забавные, оба лысые, оба до ужаса похожие друг на друга, - в этот совсем не подходящий момент с Артуром Семеновичем стало плохо.
Его положили на диван, вызвали по телефону "скорую помощь".
"Скорая помощь" на этот раз оправдала свое название, приехала скоро, но помочь Артуру Семеновичу не смогла. Два дюжих санитара подняли его коротенькое тело, положили на носилки, а затем длинный унылый автомобиль увез его из музея-квартиры, увез, как позже выяснилось, навсегда.
27
Через неделю, ровно через неделю после печального происшествия, в музее-квартире выдающегося художника М. появился новый директор. Это был щеголеватый молодой человек с черным галстуком-бабочкой и с необычайно светлыми прозрачно-проницательными глазами. К этим светлым глазам очень подходило имя того, кто ими смотрел на мир, на картины, на женщин. Его звали Эрих, Эрих Рихардович.
Пока Эрих, Эрих Рихардович (фамилия у него была значительно-знаменитая - Вагнер, вместе с отчеством намекавшая на несуществующее родство с великим композитором), пока Вагнер рассматривал ведомости, развязывал папки и "дела", завязанные еще рукою Артура Семеновича, так быстро ставшего из реальной, очень характерной личности только воспоминанием, пока он сличал и подсчитывал, проверял и сверялся, на светлооком лице его лежало интеллигентно-спокойное и даже симпатичное выражение. Но как только он обратил свое внимание на Офелию, заметив наконец и ее, выражение его лица резко изменилось. В светлых, до сих пор спокойных и даже веселых глазах появился страх, очень быстро перешедший в ужас.
Эрих Рихардович Вагнер смотрел на вдову художника М., ныне исполняющую обязанности машинистки и счетовода, такими глазами, словно вот сейчас, в эту минуту она превратилась из мраморной статуи в нарядно одетую даму. Но не в Овидиев век мы живем, дамы - это одно, а изваяния - хоть сотворенные не из металла, а из свежей благоухающей женской плоти-это совсем другое. И между ними не должно и не может быть причинной связи, потому что не существует на свете такой логический цемент, который был бы способен склеить жизнь со сновидением, современную женщину с химерой.