Кабахи
Шрифт:
— Ну, так послепослезавтра.
— Оставь меня в покое, Шакрия. Оставьте вы все меня в покое, а там хоть заставьте Берхеву течь в гору!
— Понадобится — и это сделаем. А тебе я даю три дня сроку, чтобы нашла время. До тех пор будем собирать материал.
Парень влепил Элико в щеку звонкий поцелуй и помчался сломя голову через Берхеву.
— Дурень! Полоумный! Сумасшедший!
Девушка, хмурясь и в то же время улыбаясь, повернула к дому.
2
Тедо испуганно хлопал рыжими
Никому из собравшихся и в голову не приходило, что поступок бедняги аробщика мог быть подсказан какими-нибудь тайными, низменными соображениями.
Между тем в кабинете сгущались тучи. Пахло грозой.
Бегура стоял посреди комнаты — тщедушный, заросший щетиной, покорный и молчаливый.
Наконец он поднял на председателя бесхитростный взгляд и, превозмогая робость, заговорил:
— Не смог я сдержать окаянную животину, Нико, что тут поделаешь! Этот чертов буйвол как рванет вбок, потянул за собой напарника, и, глядишь, вкатили арбу прямо к тебе во двор. Дикий ведь он, почитай что, бугай, недавно только холощен. Еще хуже бывало — ехал я давеча по проселку, а он, волчья сыть, дернул шеей, выломал притыку из ярма, припустил по полю вскачь и бежал, не останавливаясь, до самой Алазани. Весь день я за ним гонялся. Аробщики из Саниоре везли навстречу солому. Кинулся на них, проклятый, поддел рогом колесо одной арбы и чуть было ее не перевернул. Поздно вечером только сумел я пригнать его назад. Сущий дьявол! Целый день арба из-за него на дороге простояла.
Тедо обмяк, откинулся на спинку стула и облегченно вздохнул.
На хмуром лице Маркоза блеснуло даже подобие улыбки.
— Ничего удивительного! Что с Бегуры спрашивать — навязали бедняге бешеного буйвола… Ведь вот нашелся же человек, сумевший объездить горячего коня! Надо было и этого черного дьявола пристроить в крепкие руки.
— Прикрепим и его тоже к Иосифу Вардуашвили.
— Хватит с Иосифа Вардуашвили и того, что к нему прикреплено. Ловко тот жеребец меня лягнул — прямо в старую рану саданул копытом. — Рослый виноградарь схватился за свою богатырскую ляжку чуть повыше колена. — Вот, нога до сих пор болит. Удивляюсь, как он из меня дух не вышиб! А к плугу этого дьявола все не могу приучить, никак его не обломаю.
С разных сторон послышались сдержанные смешки.
Председатель колхоза пронизывал недвижным, суровым взглядом виновного, который стоял перед ним с беспомощной улыбкой на лице, сжимая в руках свою верную хворостину.
Русудан стало жаль аробщика.
— Маркоз прав, дядя Нико. Почему вы не дадите Бегуре другого, более смирного буйвола?
Дядя Нико медленно повернул к девушке свою тяжелую голову и некоторое время внимательно смотрел на нее. Потом, подняв густые брови, сказал с теплотой в голосе:
— Дело не в буйволе, дочка. Если бы у Бегуры в то утро шла под ярмом самая спокойная и кроткая буйволица, все равно эта арба с сеном свернула бы ко мне во двор. Вот, посмотри кругом, сколько здесь собралось людей. Все сидят, молчат, никто в открытую ничего
Собравшиеся зашумели, заговорили наперебой:
— Ну что ты, Нико!
— Ничего подобного никто и не думает!
— Что за вздор, право!
— Вздор? — Председатель приподнялся, грозно сощурив глаза.
В кабинете стало тихо.
— Вздор, говорите? Ну, так скажу ясней. Что такое Бегура? Гнилой зуб. Думаете, я возьмусь за этот зуб и стану его выламывать? Нет, я ту челюсть отыщу, в которой этот зуб сидит. Поняли? — И дядя Нико опустился на свое место.
Русудан поняла тайный смысл сказанного председателем и промолчала.
Дядя Нико с минуту смотрел на присутствующих ястребиным взором. Потом надел очки и придвинул к себе лист бумаги, лежавший перед ним на столе.
— Ну, довольно об этом. Займемся тем делом, из-за которого мы тут собрались. На повестке два вопроса: первый — назначение общего руководителя всех полеводческих бригад и второй — подготовка к сбору винограда. Есть у кого-нибудь замечания по поводу порядка дня?
— Рано о виноградном сборе думать, Нико, еще не всю кукурузу по второму разу пропололи. — Абрия рассеянно скреб частую щетину у себя на подбородке.
— А ты чего, Бегура, воткнулся, как кол, посреди комнаты? Садись, ты ведь не прозрачный!
Председатель показал взглядом на дверь неловко переминавшемуся с ноги на ногу аробщику:
— Ну; с тобой мы уже покончили. Можешь идти.
— Почему же покончили, Нико, что я такого сделал?
— Ступай, ты нам больше не нужен.
— Отчего же не нужен, прости господи, неужто я так ни на что больше и не могу пригодиться?
Эрмана встал, взял аробщика под руку и повел его к двери:
— Да не из колхоза тебя выставляют, дяденька, просто тут заседание правления, и твое присутствие больше не требуется.
— Эх, не знаю, не знаю, сынок… Да ведь не виноват я, такой буйвол дикий… Ты-то ведь понимаешь…
Эрмана закрыл за ним дверь и вернулся на место.
— Вторую прополку кукурузы мы давно уже закончили, Абрия. Пока ты с товарищами косил солому, Сико и с ним многие другие мотыжили кукурузу.
— В неполивных землях овсяница поднялась в человеческий рост. Плохая это прополка!
— Тут уж ничего не поделаешь. Это поле мы оставили на силос.
— Закрома у нас нынешней осенью от зерна ломиться не будут — что ж целое поле сорнякам отдавать?
— Что тебя-то заботит, Иосиф?
— Пока человек жив, забота у него не переведется. Зачем оставлять поле непрополотым, если можно его промотыжить и получить урожай? Лишним он был бы, что ли? Избытков пока что у нас не бывало, а если и будут, так не подавимся.
— Что ж ты только о себе думаешь, а скотине разве не нужно кормиться? Скотину ведь тоже жалко. Помнишь, три года назад все поголовье у нас чуть не передохло от бескормицы в начале весны? Несчастные животные поедали осот и колючки, как сдобные пироги.