Кабахи
Шрифт:
Обойдя куст сирени, Шавлего наткнулся на сарай. Дверь сарая была на замке.
Куда он забился, этот бесенок?
— Тамаз! Тамаз!
Шавлего постоял, прислушался, потом пошел дальше.
«Если он заснул где-нибудь прямо на земле, воспаление легких гарантировано».
Узкий проулок привел его к новеньким железным воротам. Огромный дом сиял огнями. Окно, выходившее на огород, с шумом распахнулось, и оттуда потянулся наружу голубой папиросный дым.
«Ого, нынче ночью и Тедо не спится! Похоже, что у него гости. Уже расходятся. Немало их! Не составляет ли он нового заговора против Нико? О какой проныра! Махаре
— Тамаз! Эй, Тамаз!
Шавлего шел по проулкам, впивался взглядом в каждый темный сарай, в каждую смутно видневшуюся хибарку и звал племянника. Наконец он устал и потерял надежду найти мальчика.
Что за скверная повадка у шалопая: чуть на что-нибудь обидится, хоть из-за пустяка, — сразу же убегает из дома. Совсем недавно он тоже вот так «убежал». С трудом отыскала его мать. Уложил в еще не остывшую тонэ доски, постелил на них дедушкин тулуп, свернулся калачиком и сверху досками накрылся… А если бы в золе, на дне тонэ, разгорелся непогасший уголек? Что тогда с этим ночевщиком сталось бы, спрашивается?
— Тамаз! Эй, Тамаз!
Из темноты отозвался спросонья рассерженным бормотаньем индюк.
«Не может же он проторчать на дворе всю ночь в этакий холодище! Всех ли наших родичей дедушка обошел? Надо мне самому поискать его по домам: ведь если останется на дворе, не миновать ему воспаления легких. Вот отсюда и начну. Пройду через огороды, выберусь у терновых зарослей, а там и Берхева…
Русудан! Что ты наделала, Русудан!»
Вчера Шавлего повстречался с нею в поле. Она следила за боронованием и добавочной подкормкой озимых… Заметила его, но не подала виду и не спеша направилась к своей неизменной двуколке, дожидавшейся у куста боярышника… Вечером они столкнулись в теплице. Русудан прошла мимо него так, словно перед нею был ящик с опилками… Лишь легкий след скрытого волнения мелькнул на ее лице; больше она ничем себя не выдала.
Как странно и неожиданно, как внезапно разошлись их пути! Кто мог подумать, что где-то в Тбилиси подрастет и ждет своего часа совершенно неизвестная им, чужая… Но разве можно заранее предвидеть, что ждет тебя в будущем? Все это могло произойти и с человеком большого ума и с глупцом. Но… Разве не унизительно для сильного, гордого мужчины вот так, неотступно думать — теперь уже о чужой жене?..
Наконец, оставив позади огороды, Шавлего вышел на берег Берхевы. Тропинка, спускавшаяся к реке, бежала среди зарослей дикого терна и сизой ежевики. Гибкие, налившиеся соком ветви терна с набухшими почками, словно ласкаясь, терлись о голенища его сапог.
Счастливец Закро!..
— Ой, мамочка! — взвизгнул вдруг кто-то во мраке.
— А-ах! А-аа-ах! — раздался в ответ пронзительный женский крик.
Шавлего мороз подрал по коже. Первый голос показался ему знакомым. Второй, отчаянный, душераздирающий, заставил его содрогнуться.
Тропинка вела в другую сторону. Шавлего побежал на голоса, не разбирая дороги, вслепую, продираясь сквозь колючие заросли ежевики, перепрыгивая через кусты терна. Ветки хлестали его по ногам, шипы раздирали их в кровь,
Крик послышался еще раз; где-то хрустнула, затрещала под чьей-то тяжестью изгородь.
Заросли кончились; Шавлего выбежал на луг. Голос послышался ему откуда-то с этой стороны. Он замедлил шаг и внезапно набрел на стожок сена. Обойдя его, Шавлего споткнулся обо что-то мягкое, упал, тут же вскочил и при этом ударился рукой о какую-то жердь — гладкую и длинную. Это оказалась рукоятка вил. Он нащупал зубцы, и от прикосновения холодного железа невольная дрожь пробрала его.
«Что случилось сейчас в этом непроглядном мраке? И почему тут валяются вилы?»
Шавлего пошарил и ощутил под рукой гладкое, упругое тело.
Он вздрогнул, на мгновение окаменел.
Перед ним лежала женщина — она не двигалась, но была еще теплая.
Первой его мыслью было — найти на ней рану.
Но ни раны, ни следов крови он не смог обнаружить. Значит, ее убили, или оглушили, ударив чем-то тупым, тяжелым.
Что теперь делать?
И вдруг он заметил позади себя слабый свет, мерцающий невдалеке.
Он подхватил неподвижное тело и бегом направился в ту сторону, откуда шел свет. Шагах в десяти от наткнулся на забор, ударом ноги проломил его и, пробравшись между фруктовыми деревьями, оказался перед калиткой. Он вошел во двор, тускло озаренный светом, льющимся с балкона. Двор был объят глухим молчанием. Он посмотрел на лицо женщины и от ужаса не мог издать ни звука.
— Русудан! — вскричал он наконец и упал на колени.
Он обнимал ее, целовал ее мертвенно-бледное лицо, гладил по шелковистым волосам, говорил ей ласковые слова, называл ее маленькой Русико, проклинал свою злосчастную судьбу, разражался отчаянными рыданиями.
Потом посмотрел вокруг полубезумным взглядом и вдруг вскочил на ноги.
С трудом обхватив большое, полное воды корыто, он легко поднял его и вылил всю воду на молодую женщину.
Русудан пошевелила головой и глубоко, тяжело вздохнула.
Шавлего выронил корыто, перескочил через него и снова подхватил ее на руки.
— Где я? Что случилось? — спросила Русудан, открыв глаза.
— Русудан! Ты жива, Русудан? — Сердце у него словно разорвалось, кровь бросилась в голову, ударила в виски. Шавлего упал на колени, но и они изменили, он осел на холодную землю. Руки, плечи у него ослабели, поддавшись нахлынувшему чувству безмерной усталости, он уронил голову на грудь Русудан.
— Что случилось, где мы? — снова спросила молодая женщина.
— Ты не ранена? У тебя что-нибудь болит, Русудан? — усталым, упавшим голосом спросил Шавлего.
— Нет. Лоб чуть побаливает… И голова кружится… Где мы, Закро? Поросенок визжал… Жалко стало… Я решила сама пойти за сеном… Только воткнула вилы в стог, как оттуда кто-то выскочил и с криком кинулся на меня… Больше ничего не помню… Где мы, Закро? Мне холодно. И лоб болит.
Шавлего тут только вспомнил, что ночь стоит холодная и что он вылил на Русудан целое корыто воды. Он встал, снова поднял ее на руки… и вся душа у него вскипела, когда он почувствовал, как обвили его шею — нет, шею Закро! — прохладные руки Русудан… Как лицо ее прильнуло к широкой груди Закро… Он почувствовал на своем лице ее теплое дыхание, влажные ее волосы щекотали его шею…