Кабахи

Мрелашвили Ладо

— На птицеферме околело от воспаления легких двадцать восемь цыплят. Просят списать.

— Дальше?

— Опять акт.

— А это о чем?

— Опять с птицефермы. Пятнадцать курочек сдохли от гнойного воспаления яичников.

Тихий смех пробежал мелкой рябью по рядам присутствующих.

— Что там у вас случилось, Нато? Что за мор вдруг напал на кур? Врачу не могла сказать?

Женщина средних лет отвернула большую голову к окну.

— Дохнут — что ж я могу поделать? От смерти рукой не загородишь. Вон,

посмотрите, в конце акта — подписи и ветврача, и ревизионной комиссии. Давно уж дохнут.

Тедо передал председателю оба акта и взял со стола новый листок с заявлением.

— Ефрем заявляет, что в его участке нет законных двадцати пяти сотых гектара. Просит добавить ему недостающие четыре сотки.

Ефрем поднялся с места. Дядя Нико смерил его взглядом с головы до ног.

— Кто тебя сюда приглашал — с какой стати ты расселся тут, словно почетный гость? Может, ты член правления, или бригадир, или активист, или хотя бы усердный колхозник? Не мог на дворе подождать?

Ефрем опустил голову и стал мять в руках войлочную шапчонку.

— Я ничего… Ежели к слову сказать… Так я выйду… — Он поднял на председателя простодушный взгляд.

— Теперь уж поздно! Садись, куда ты? А впредь знай: заседание правления — это не общее собрание. Что там за участок ты просишь?

— Не хватает мне до нормы, Нико.

— Так ведь у тебя давно не хватает — или ты только сегодня догадался?

— Да нет, какое там! Уж сколько времени заявление летжит наготове — сына я попросил, он и написал. Мал у меня участок, Нико, надо бы прирезать…

— Не для того ли, чтобы было где поставить новую печь?

— Какую там печь… После той несчастной ярмарки мне на гончарный круг даже смотреть противно.

Председатель вдруг оживился:

— Кстати, как там твой суд?

Ефрем ответил не сразу.

— Уже был, — ответил он, немного поколебавшись.

— Ну и как дело вышло?

— Да никак. Свидетели подтвердили, что осел и ослица перебили мою посуду.

— Заплатили тебе за нее?

— Какое там! Приговорили обоих хозяев заплатить.

— Сколько?

— Шестьсот рублей.

— Когда ты их получишь?

— Почем я знаю. Хозяйка осла отказалась платить половину, сказала, что возьмет на себя только двести рублей.

— Это почему? — удивился дядя Нико.

— Поди спроси! Говорит, мой осел ломал посуду двумя ногами, а ослица — четырьмя.

Нико откинулся назад и разразился громовым хохотом — казалось, опрокинулся кузов груженного камнем самосвала.

Те, кому уже довелось слышать об этой истории, присоединились к нему.

— Уф, дай бог тебе радости на том свете, Ефрем, за то, что ты меня развеселил. Значит, мой, говорит, осел двумя ногами ломал? Вот потеха! Давай сюда заявление, Тедо! — Дядя Нико положил перед собой листок и размашисто черкнул поперек заявления несколько слов. — Двумя, говорит, ногами, а?..

Так вот, получай в свое распоряжение три ряда, что отрезаны от. виноградника Сабеды Цверикмазашвили. Ступай, владей и хозяйствуй.

Реваз, который сидел упершись локтями в колени, вдруг выпрямился и насторожился.

— Никакие три ряда у Сабеды Цверикмазашвили не отрезаны, и никто там хозяйствовать не будет!

Дядя Нико, казалось, ожидал этого. Молча обвел он глазами притихшее собрание, приостановился на бухгалтере и наконец упер взгляд в бригадира, сидевшего в углу.

— Реваз, сынок! Подумай, напряги память, припомни: в позапрошлом году, когда комиссия обмеряла приусадебные участки колхозников, сколько получилось у Сабеды?

— Комиссия обмеряла и подсчитывала неправильно. Написала она ровно столько, сколько нужно было, чтобы отрезать от виноградника Сабеды эти три ряда.

Председатель изобразил на своем лице удивление:

— Реваз, сынок! Как говорит Топрака, вот тебе ружье, а вот птички. Вон она, земля, а рулетка у нас найдется. Обмерить и подсчитать — нетрудное дело.

— Я сам уже сделал обмер, и оказалось как раз столько, сколько полагается. Может, десять — пятнадцать метров лишних. Вы лучше у других поищите излишки. Я могу на многих вам указать.

— Комиссия занималась этим делом целый месяц и отмерила каждому, сколько по закону положено. Пять человек работало — не будешь же ты один их учить!

— Нет, буду. До виноградника Сабеды пальцем никто не дотронется. Довольно с вас и того, что уже второй год урожай с этих трех рядов собирает колхоз, а бедная старуха платит налоги за весь участок. Если эти три ряда принадлежат не ей, зачем же вы ее за них облагаете?

— О налогах спрашивай сельсовет, колхоз за его действия не отвечает. Если Наскида в самом деле берет с нее лишнее, это, конечно, никуда не годится.

— Кто там и за что должен отвечать, разбирайтесь сами, а я говорю, что в виноградник Сабеды ногой никто не ступит!

— Рева-аз! Эти три ряда числятся за твоей бригадой. Если колхоз не соберет с них винограда в этом году, то недостающее возьмем из твоего личного виноградника.

— Руки коротки! Ни того, ни другого не посмеете тронуть!

— Ты что это, — дядя Нико, навалившись грудью на стол, уставился грозным взглядом на бригадира. Брови его были нахмурены, мелкие морщинки, разбегавшиеся от глаз, обозначились резче. — Ты что это, против колхоза решил пойти?

— Нет. Против комиссии.

— Рева-аз! Поостерегись! Я ведь знаю тебя и снаружи, и изнутри, как солдат свой котелок! Знаю, отчего у тебя живот схватывает! Сабеда тут ни при чем. Если тебе неизвестно, что ожидает присвоителя или расхитителя колхозного имущества, что ж, научим. Выискался тут заступник угнетенных и обиженных! Точно у него больше, чем у меня, болит душа за эту бедную женщину!