Кабахи

Мрелашвили Ладо

Тедо обмахнулся еще раз своей шапочкой и посмотрел на гончара.

Ефрем, лежа на боку, задумчиво ковырял землю сухим виноградным сучком. Седой вихор торчал из дыры в рваной войлочной шапчонке, сдвинутой у него на макушку.

— А ты не хотел бы по-прежнему делать посуду и возить ее по деревням для обмена?

Ефрем мельком испытующе глянул на собеседника.

— Где ж я ее стану делать? Мастерскую-то мою запечатали.

— Запечатали? А ты сургуча не бойся, открой ее, достань

глину и замеси.

— А посуду когда делать? Кто мне позволит?

— Я.

Ефрем сел и посмотрел в лицо бригадиру долгим вопросительным взглядом. Глаза Тедо, окаймленные морковно-рыжими ресницами, и сами казались красными, как у кролика.

— Ты? Как это ты мне позволишь?

— А вот так… Я тебя извещу — тогда вечерком выходи ко мне и Ило с собой прихвати. С перекопкой скоро разделаешься?

— Я бы уж третьего дня закончил, да пришел Маркоз и помешал, велел в поле идти. А вчера я Реваза испугался.

— С чего это?

Ефрем удивился:

— А ты не помнишь, что он тогда на собрании говорил?

— Что ж, что говорил! Пока еще у нас Нико начальник.

— Третьего дня, до того как пришел Маркоз, был тут Реваз. Постоял, поглядел на меня насупясь и говорит:

«Ты все ж таки хочешь настоять на своем?»

«Что же, говорю, мне делать? Записали участок за мной, не оставлять же его так, надо перекопать».

«Ты, говорит, и за своим-то виноградником не ухаживаешь как следует, а еще на чужой заришься?»

«А это, говорю, теперь не чужое, а мое».

«Так не отступишься?» — спрашивает.

«Как же я отступлюсь, говорю, когда мне правление приказало? Ты же сам там присутствовал».

Больше он ничего не сказал, повернулся и ушел. А ночью… — Ефрем поглядел по сторонам и понизил голос: — А ночью я своими глазами видел, как он обмерял виноградник бухгалтера.

— Что? Что ты говоришь? — насторожился Тедо. — Виноградник бухгалтера обмерял?

Ефрем приподнялся, посмотрел через изгородь на проселок и, убедившись, что там никого нет, снова сел.

— А потом я его потерял из виду. Только слышал, как затрещала изгородь. Сдается мне, он в твой ячмень перелез.

— Почему ты решил, что это был Реваз?

— Узнал его.

— Зачем же он обмерял?

— А черт его знает! — пожал плечами гончар. — Мало ли что могло ему на ум взбрести.

Тедо долго не говорил ни слова. Молча сидел он, время от времени приглаживая волосатой рукой жесткие, стоящие торчком вихры. Потом встал, велел напоследок Ефрему не забывать о сегодняшнем разговоре и, беспечно напевая себе под нос, направился к проселочной дороге.

А вечером дядя Нико дважды снимал и снова надевал очки, глядя на лежавшее перед ним заявление и не веря своим глазам — в

самом ли деле под заявлением стоит подпись Нартиашвили? И тот ли это Тедо Нартиашвили или вдруг объявился в Чалиспири другой человек с такими же именем и фамилией…

— Это ты писал? — все не мог он победить сомнение.

— Разве не видишь — моя рука.

— Рука-то твоя, а вот кто это придумал?

— Чья рука, тот, стало быть, и придумал.

— Гм!.. С каких это пор ты стал так болеть душой за колхоз?

— С тех самых пор, как вступил в него.

— Так почему же ты до сих пор ни разу не вспоминал, что тот твой участок у засохшего тополя составляет излишек против законной нормы?

Бригадир, раздосадованный такой настойчивостью дяди Нико, нахмурился и, помолчав, ответил:

— Обмеров давным-давно не было… Вчера утром я сам смерил участки, и тот, на котором я посеял ячмень, оказался излишним.

— А может, не этот участок лишний, а тот виноградник, где у тебя кусты отборного «саперави»?

Бригадир сухо отрезал:

— Нет. Лишнее — ячменное поле.

Нико выдвинул ящик письменного стола и бросил в него листок с заявлением, не сводя проницательного, острого взгляда с бывшего председателя колхоза.

— Ладно. На ближайшем заседании правления рассмотрим твое заявление и отберем у тебя участок.

4

Купрача всадил нож в ляжку подвешенной на крюке туши молодого барана, сжал залитую кровью руку в кулак и протянул дяде Нико для рукопожатия запястье.

— Очень уж редко меня вспоминаешь, друг! Вот Наскида — тот при мне, как боровок на откорме.

Нико на это ничего не ответил — только показал глазами на столовую и спросил:

— Приехал?

— Приехал. В кабинете сидит — вон окошко прямо под тутой.

— Почему ко мне не заявился?

Купрача прорезал баранью тушу повыше грудинки, всунул в отверстие два пальца и ловко повел ими вслед за ножом сверху вниз, вспарывая тушу.

— Умный парень, людей остерегается, как бы чего не подумали.

— В каком он настроении?

Купрача подхватил вывалившиеся внутренности и, сделав надрез в глубине, осторожно оборвал ливер и потроха.

— Как собака у корыта с похлебкой! Ступай к нему — а я сейчас кончу с разделкой и тоже приду.

Председатель обогнул колодец и вошел в заднюю дверь столовой. А войдя, взял направо, отодвинул одной рукой засаленный, когда-то зеленый занавес и заглянул в кабинет.

Вахтанг сидел, подперев длинный подбородок кулаком, и, отвернув голову, смотрел через окно во двор. Когда раздвинулся занавес, он обернулся и взглянул на вошедшего.