Кадын
Шрифт:
Такой она и запомнилась мне: с бешеными глазами, с красным шнурком на ноге, на каурой, злой, длинноногой кобыле, с развевающимися по ветру черными косами, в распахнутой гнедой шубке, веселая, разудалая. Такой шла она впереди всех на последнем круге, неуловимая, как западный ветер, сама ветром ставшая. Хоть и соперницей была в тот день она мне, не могла я ею не восхищаться, когда глаза сквозь пелену слез от ветра ловили ее. Хоть и не наших кровей — в тот день была она воплощением нашего духа: неистово мчащаяся дева-воин, прекрасная, юная, ногами впившаяся в бока злой, оскалившейся
Мне же не досталась даже овца. Не помогли нам с Учкту ни уроки, ни добрые наставления, данные вместе с красным шнурком. Три круга подряд была Учкту первой благодаря своим длинным и сильным ногам, а потом как будто стало ей неинтересно — Талай говорил, такое случается с хорошими лошадьми, кому дорога дается легко. Полукровки рвутся из жил, а чистокровные идут с ленцой, чуя свою силу, — и отстают. Никак не удавалось мне подогнать Учкту после этого, тут и обошла нас Согдай, а за ней и другие. На неровной дороге интерес вернулся к Учкту, но ей уже не хватило дыхания, и на последнем круге, когда опять вернулись мы на ровную дорогу, не нагнала она уже прежнего. Так и пришли мы с ней после Согдай: Талая и еще двух конников пустили вперед себя.
Осадила я Учкту, спешилась и отдала мальчишкам, чтобы поводили ее, а сама попала в толпу, окружившую победителей. Люди гудели, как улей. Никто поверить не мог, что первой пришла Согдай, дочь пленницы, иные кричали, что неверно это и Талай сам уступил ей место. Я видела их, стоящих в центре круга, но не могла приблизиться. Согдай гордо и весело озиралась на всех, раскрасневшись, а Талай улыбался спокойно и не отвечал людям. Я видела по его лицу, выражение которого научилась читать, как лицо брата, что он доволен победой сестры, как если бы это была его собственная победа.
Тут подошел Ануй. Он пришел третьим, как оказалось, — я не видела, люди сказали. Еще сказали рядом со мной, что надеялся он первым быть в этом году. Многие думали о нем заранее, как о победителе. Но вдруг появилась Согдай. И Талай показал, что если б не она, он был бы первым. Мрачно смотрел Ануй, когда шел в круг.
А Согдай радостно на него взглянула, просто, как другу, крикнула звонким голосом:
— Смотри, я пришла первой! Ты рад?
Он не ответил. Подошел, встал с Талаем. Я видела, как переменилась Согдай в лице: будто лошадь на скаку оступилась, иной стала она вмиг, не осталось ни живости, ни радости, все на Ануя поглядывала исподтишка.
А он разглядел меня в толпе и сказал неожиданно громко, чтобы все слышали, хотя обращался к Талаю:
— Ошибся ты, конник, не ту деву вперед себя пустил. Царевна-то вон стоит. Что же делать теперь будешь? Не достанется тебе царской милости.
Все примолкли и стали оборачиваться ко мне. Шепот пошел кругом: люди из нашего стана соседям рассказывали, что всю весну Талай выезжал мою лошадь. Я ощутила, как вспыхнуло лицо, и громко крикнула:
— Ты не победу потерял, Ануй, ты себя на дороге оставил! Что случилось с тобой? Дух зависти в тебя вселился!
— Говори, что
Люди тут же зашумели. Кто за Ануя был, кто за Талая, кто и Согдай верил, но таких мало было, — все закричали, пытаясь дело решить.
Будто безумие охватило головы. Согдай стояла чуть не плача, я хотела подойти к ней, но люди задвигались, заволновались и не пускали меня. Ануй что-то выкрикивал, продолжая их разжигать, а Талай молчал — почему он молчал, отчего не сказал ни слова в свою защиту, не могла я понять. Мне казалось в тот миг, что Бело-Синяя высь обрушится вот-вот на всех нас.
Все спас Санталай, тоже оказавшийся в толпе. Как мальчишка вскарабкался он на дерево и крикнул так, что перекрыл все другие голоса. Мысль его была единственно верной:
— Пусть судит царь!
И все ее подхватили: «Пусть судит царь! Царь пусть судит!» — закричали вокруг, будто это и была та единственная истина, которой добивался каждый. В едином движении все двинулись к царскому месту и повлекли троих победителей.
Я не видела, что было дальше, но мне рассказывали. Люди волной накатили на холм, где отец награждал победителей, и, отхлынув, оставили Согдай, Талая и Ануя. Кто-то передал спор, все зашумели, но отец удержал их:
— Отчего вы не верите глазам? — спросил он. — Разве не могла эта дева первой прийти? Или вас смущает ее кровь?
Люди примолкли: не думали до того, что не верят глазам. Но кто-то из защитников Ануя крикнул, что тот должен был одержать победу: за Талаем он вторым конником всегда считался.
— Бело-Синий по-своему решает, — сказал отец. — Я не был там, но не вижу причин не верить людям, все видевшим. Кто первым пришел? — спросил отец.
И люди ответили глухим хором:
— Согдай, дочь Атиссы.
— Кто за ней был? — спросил отец, и люди откликнулись:
— Талай, сын Осварая.
— Кто третьим пришел?
— Ануй, сын Свирга, царь, — сказали все.
— Я не вижу причин не верить вам, люди, — сказал на это отец. — Если не верит вам Ануй, пусть скажет, какова его причина.
— Талай хотел победы деве, — сказал тогда Ануй, — но не этой, а твоей дочери, царь. Все знали то, когда готовил он ее к скачкам. Но лошадь Ал-Аштары сбила шаг, и тогда он уступил сестре. Это нечестно, царь. Пусть Талай считается первым, но не Согдай.
И тогда отец спросил Талая, верно ли это, правда ли, что готов был он на дороге уступить кому-то, а не честно вести игру. Талай ответил: нет. Он сказал, что желал мне победы как своей ученице, но раз лошадь сестры была легче, в том счастье сестры. Так он ответил моему отцу; я не была при этом, люди рассказывали.
И отец сказал Аную:
— Я вижу, ты имеешь что-то в сердце против этой девы. Победа любого другого была бы милее тебе, чем ее. У меня нет причин не верить людям: победа за Согдай. Но я не хочу оставлять розными сердца вас троих, вам долго еще кочевать в одном стане. Поэтому пусть вас судит Бело-Синий. Становитесь на ровную дорогу и идите три круга. Кто будет первым, тот прав.