Кадын
Шрифт:
Дрожь вернулась ко мне, придя будто из сердца, из глубины меня, и скоро охватила все тело. Что б ни делала, не могла совладать с ней. Потому пошла сразу за дом, где поставить могла светильник на выступ стены — чтобы свет не прыгал в руках. Туда подошла и Очи и стала молча смотреть на меня. Почти любопытство было на ее лице, и это сильнее всего поразило меня. Я ощутила, что совсем не знаю эту деву.
А я все не могла начать — искала слова, которые были бы сильные, едкие, достойные вождя, чтоб одного слова хватило остановить ее, но то, что вырвалось из меня наконец, было полно страданием
— Скажи, ты правда уйдешь?
Она улыбнулась и так отвечала:
— Я знала, что тебе откуда-то все известно. Как увидела, что тебя в доме нет, так поняла. Но как могла ты выследить нас, если никто не знал, что встретимся мы? Или давно за нами следишь? — Злая подозрительность мелькнула в ее глазах.
— Нет, я не знала и не следила. Мой ээ показал мне вас сейчас.
— Мне бы такого ээ, как у тебя, — спокойно, но с нежданной завистью вдруг Очи сказала. — Давно великой камкой была бы я.
— О чем ты, Очи? — спрсила я, и опять в голосе было больше скорби, чем гнева. — Духи те к нам приходят, кого осилить мы можем сами. Не мне говорить тебе это.
— Не тебе и о другом со мной говорить.
— Мне. А что скажу Камке, если уйдешь ты с Зонаром?
— Ей-то что до того? Все мы свободны в выборе, пока не завершено посвящение.
— Да, свободны. Но она мне тебя как дочь доверила. И что я скажу ей потом?
Она вдруг повернулась боком ко мне, как-то обмякла и опустилась на поленья, что здесь у нас сложены были. Вся сжалась, а лицо уткнула в ладони. Я же над ней, не шелохнувшись, стояла, вверх глядя, и дрожь все не отпускала меня.
— Ты все слышала? — спросила она, не оборачиваясь.
— Все.
— Как думаешь, он верно говорил? О доле?
— Не знаю, Очи. Для меня доля и служение Луноликой неотделимы. Меня не настигнет она, если от нее откажусь. Другой судьбы не выбирала я, а о чужой доле рассуждать не смею.
— Но почему, скажи, почему так дорого просит Луноликая с нас?! — вдруг выдохнула с болью она. — Почему другие в этом свободны? Разве убудет что-то от нас, если не девами мы будем служить Луноликой? Разве тигрица теряет зубы и когти, когда рожает тигрят?
— Очи, ведь не ради детей желаешь ты уйти за Зонаром? Тебя смутили разговоры на посиделках. Забыла ты, зачем девы обет приносят Матери.
— Аштара, это все только слова. Но почему мы отказываемся от того, что у всех женщин есть, что и наше может быть?
— Очи, ты сама ему говорила, что другого ждешь от Луноликой. Разве не так? Ты и от него не того, верно, хочешь, чего другие девы от мужчины хотят?
Она не отвечала. Сидела, оторвав от лица руки, и смотрела перед собой. Потом сказала глухо, опять на меня не глядя:
— Он говорил, ты глупа, как дитя. Я тоже так считала, но вижу теперь иначе: ты и правда во всем вождь, Ал-Аштара. А вождь ничего не имеет, кроме долга и совести. Да доли. У тебя долг вместо сердца, совесть вместо крови течет по жилам, а доля одна в твоей голове. Ты не поймешь меня. Любви ты не знаешь, такой, как в моем сердце сейчас. Ты хочешь напомнить мне о моей доле, о долге и совести, но во мне вместо них кровь и туман в голове.
И она стала рассказывать
— Это же сказки, — я удивилась. — Сказки охотников. Нет в лесах такой девы.
— Может, и нет, — неохотно сказала Очи, и я поняла: сказочной этой девой-духом Зонар саму Очишку считал. И ей нравилось то.
— Зонар говорил мне, что Антула подговаривала его близкий путь для ее мужа в бело-синее отыскать. Когда одного, в тайге, на охоте он встретит. Но Зонар отказался. Сам муж ее дорогу эту нашел, но духи не зря это место скрывают. Антула думала: как мужа не станет, к брату его в дом не пойдет, без детей жили ведь, свободной опять станет, а там и Зонар к ней навсегда придет. Но иначе все вышло. За дело она страдает.
— Как жестоко и глупо все!
— Для тебя так, Аштара. Ты людей не понимаешь, чувств не знаешь. А все это просто.
— Зачем же смерти мужу хотела Антула?
— Зонар больше мужа ей нужен был.
— А он что же?
— А что он? Ему женщины — что ветер в долине. Он Деву-Охотницу давно уже ждет. Духи ему сказали, что встретит ее и не будет знать неудач в охоте. Он о ней только и думает.
— Как мог взрослый и хитрый охотник в сказки такие поверить?
— Мы с ним вместе решили, что обо мне духи ему говорили, — тихо призналась Очи.
— Те! Не ты эта дева-дух. Ты человек, хоть и выросла с детства в лесу с Камкой.
— И что из того? Духи ему меня нагадали, все просто.
Но я все равно не понимала того. Зонар ли не знал удачи в охоте? От него моему отцу самые лучшие шкурки приходили. Сам в мехах с головы до пят. Чего же еще жаждал он? Отчего такой алчущей страстью голос дрожал его, когда Очи к себе звал? Голос этот не переставал звучать у меня в голове, от него жутко было, и тяжелое предчувствие ложилось на грудь.
— Скажи мне, Очи, видела ли ты ээ-тоги Зонара? Отчего мне не удалось разглядеть его?
Очи передернула плечами, будто от меня на нее сквозняком дуло.
— Я не смотрела на то, зачем мне? Одно смущает меня, Аштара: всегда мечтала я великой камкой стать. А… ты слышала все. Только это меня еще держит.
— Ты понимаешь, Очи: Луноликая не затем нас зовет к себе, чтоб запретное для других открывать.
— Те, помню я все, лишнего не говори: и что сила племени в девах тех хранится, и потому себя отдаляют они от люда, чтобы силу эту копить… Но войны нет, Аштара. И, может быть, в наш век и не будет. Зачем же думать о том, зачем хранить эту не нужную без войны силу?