Кадын
Шрифт:
Моя голова полна была болью, а уши — неясным гулом. Ветер подул снизу сильнее, и тени как будто заволновались. Но не отвечали они мне, все так же презрением было полно их молчание, нечеловеческой гордостью.
— Чу! Чу! Чу! — вновь и вновь я взывала, но все было тщетно. Тут поняла я, что они растут, ко мне приближаясь. Вот ближе, ближе, на скалу поднимались они, и тогда поняла я, что будет со мной то же, что с Очи однажды случилось, отшатнулась и успела крикнуть: «Огня!»
В этот момент снова содрогнулась земля, и гул по степи прокатился.
Кто спас меня, я не знаю — чужеземец ли, старший ли брат, содрогнувший землю. Спрятались Чу, не стало тумана. Мы с Эвмеем до утра оставались на скале, и далеко, как сигнал, был виден наш костер в степи.
— Я слышал, как царь говорил с теми, кого глаза мои не различали, — сказал мой Эвмей. — Ответили тебе древние цари?
— Нет.
— Твое сердце в печали от того?
— Нет. Зачем грустить над тем, что нельзя изменить?
— Как мне успокоить тебя, Кадын?
— Спой песню своего народа, друг.
Он задумался. Потом улыбнулся:
— Я знаю, чем порадовать тебя, царь. У нас рассказывают певцы предание о мореходе, двадцать лет искавшем дорогу к дому с войны. Я не помню всего сказания, но одну песню помню и спою тебе, царь. Это гневная песня про то, как, вернувшись, мореход нашел в доме жены множество женихов, неволивших ее стать им супругой, и убил их всех.
— Один?
— Да. Боги ему помогали. Еще слуги и повзрослевший без него сын. Эта песня — про битву.
— Пой, друг.
И он пел на своем странном, как вода, певучем языке, пока не взошел месяц и не осветил степь предутренним светом. Тогда мы затушили огонь, спустились, нашли коней и отправились в обратную дорогу.
Что было дальше? Немного осталось мне рассказать.
Осенью стали чинить люди свои дома, хотя не прекратилась земная тряска. Не все имели хорошие шатры, чтобы зимой в них жить. Реки пошли мутные, с гор сходили камни. Олени ушли в другие горы, в осеннюю охоту мало взяли мяса охотники. Волки резать принялись стада. Медведи не легли с первыми холодами в неспокойную землю. К зиме тяжелей люду стало. Скот теряли, охота не шла. Троих охотников за первую луну зимы задрали медведи, близко они ходили вокруг станов, воровали коров и коней. Сдвинулось все в мире, дурно стало.
Я не звала глав родов, для меня все это об уходе говорило, они же по-прежнему упрямились. Сами ко мне пришли они.
— Помоги, царь! — так они со мной заговорили. — Люду тяжко, чего хотят духи, скажи!
— Верно, о дороге вы и не помышляете, — ответила я. — О чем же спрашивать мне духов?
— Не то дали хозяину, что он хотел. Пусть скажет сам, что ценного есть у нас, что себе платой он хочет за нашу жизнь на его земле.
И я согласилась. Опять звала Камку, и, как пришла она, собрались снова все вместе, звали грифона-хозяина, курили травы.
А как задали вопрос, я сама ответ его увидала. Увидала — но не смогла в то поверить. Не поверила — и будто не поняла.
А
Камка же яснее ответ ээ Торзы услыхала, но, как закончили мы курить и отошли от дурмана, не сразу ответила она и не смотрела мне в глаза.
— Нашего царя себе забрать хочет хозяин, — сказала моя Очи. — Ал-Аштару женой своей, в свой чертог увести хочет. Тогда успокоит землю. Пока будет с ним Ал-Аштара, не тронет людей на этих горах.
Мужчины молчали, как мертвые. Как бы ни относились они ко мне, смерти моей никто из них не желал, знала я это.
А я закрыла глаза и впервые за долгие луны ощутила, как отошло мое тяжелое предчувствие беды, отпустило сердце и перестала болеть голова. Все вспомнилось мне: и слова Камки, и закон Луноликой матери девы. И отцовские вспомнились слова: когда гневаются духи, им всегда отдавали царя. Царь — заложник люда перед всеми силами мира.
Я открыла глаза и сказала спокойно:
— Путь так будет.
И распустила совет.
Всю последнюю луну я легка и свободна, спокойно мне, как давно не бывало. Не царем — снова девой простой себя ощущаю. Пояс еще не сняв, царских знаков не сняв, самою собой в эти дни была. Оставалось одно мне решить за эту луну: кто станет царем после меня. Иначе распался бы люд, начались бы смуты.
Очи наследницы не имела. Кама не оставив, в бело-синее она шагнула. Со мной лишь проститься пришла.
— Отчего ты так решила? — ее я спросила. — Не звал тебя Торзы-хозяин.
— Два брата начало нашему люду положили, а две сестры его закрывают, — сказала она. — Без тебя незачем будет мне с людом быть, да и не смогу я оставить тебя, сестра. Вместе мы жили, вместе нам и землю эту теперь охранять. Воин уходить должен собственой волей. В чертоге брата тебя я дождусь.
И простилась, и растворилась в горах.
Я же не могла так просто уйти. Ходила за мной по пятам вдова Велехора, сына своего под глаза подставляя. Посвящение он уже принял, летом женился, был толстым юношей и верил лэмо, как и мать его. Не лежало мое сердце к нему. Тяготило меня: что же будет, если этот разиня станет царем? А больше не было никого в прямом родстве у меня.
Счастливая мысль в ум мой упала, но не сразу приняла ее. Все хорошо оглядела, как выйдет: крепок ли этот воин, не убьют ли его недруги, станут ли верными ему мои близкие воины?
Но решила я: нет лучшего рядом со мной. И позвала к себе Алатая.
Как вошел он, последнее сомнение мое отступило. Стал он крепким и рослым воином: все дети после посвящения за год мужают. Не мальчик уже был передо мной. Хоть усы не пробивались еще на лице, взгляд его был тверд, голову прямо держал, и лишь тоска была в глазах его. Сердце его было мягко, сердце его продолжало любить меня, видела я это. И тем тверже уверилась я в том, что сделать хотела, и тем старше, старухою себя рядом с ним ощутила.