Калки
Шрифт:
— Это я. — Лакшми дотронулась лотосом до резного изображения смеющейся девушки, которая тоже держала в руке лотос. — Я рождена морем. — Остальную резьбу, покрытую экскрементами летучих мышей и обросшую мхом, разобрать было трудно.
— Как Венера. Вы похожи на Венеру Боттичелли.
— Возможно, я тоже вдохновляла его. — Лакшми подарила мне боттичеллиевскую улыбку. Она что, шутит? Понять было невозможно. Она прикоснулась настоящим лотосом к вырезанному из камня. Когда лотосы соприкоснулись, я наполовину ожидала увидеть луч света, вспышку молнии или
Внезапно с потолка спрыгнула большая обезьяна-самка. В руках она держала болезненного розово-серого младенца. Что-то хрипло бормоча, она протянула детеныша Лакшми, и та нежно коснулась младенца лотосом. Обезьяна молчала. Детеныш заворочался. Затем мать взвилась вверх, и оба исчезли.
Потрясенная, я задала вопрос, который мог задать только человек, находящийся в состоянии шока от любви, столкновения с чуждой культурой и перепада во времени:
— Вы действительно богиня?
— Вы удивлены?
— Я не религиозна. Мне нравится собирать доказательства существования богов. Это бывает забавно. — Я начала цитировать Декарта, но передумала. Малейшего упоминания о моих любимых французах было достаточно, чтобы Арлен отправилась смотреть телевизор в семейную комнату, как называют ее риэлторы, «в расстроенных чувствах».
— Не думаю, что мы мастера убеждать. — Лакшми попыталась очистить кончиком палки фигуру четырехрукого бога. — И не думаю, что мы забавны.
— Так кто же вы?
— Царица небесная. — Ну что ж, день был вполне подходящим для того, чтобы подобные заявления не казались полным бредом. Обстановка этому способствовала. — И если вы примете нас… — Лакшми сделала паузу и улыбнулась. Ее глаза были такими же светло-дымчатыми, как глаза боттичеллиевской Венеры.
— То что будет?
— Когда век Кали кончится, мы примем вас в Вайкунте. — Лакшми произнесла это так же, как сделала бы Арлен, обещающая добыть пару билетов на модный спектакль «Кварталы Голливуда».
— А когда кончится век Кали? — Я вспомнила о своей миссии репортера. Впрочем, это дело вызывало у меня искренний интерес. Как и у любого другого, оказавшегося на моем месте.
— Когда придет время.
Все обезьяны, находившиеся поблизости, уставились на нас. Неужели они сознавали, что в храме находится богиня? Они неестественно притихли. Я почувствовала неловкость.
Лакшми наконец очистила палкой резное изображение.
— Вот он — Вишну. — Я увидела фигуру молодого человека с четырьмя руками. На нем была корона. — У него в руке ракушка. Видите?
Я тоже поработала палкой.
— Действительно ракушка. Но почему?
— Когда Вишну появился на Земле в восьмой раз, его звали Кришна. Тогда в море жил демон, прятавшийся внутри этой ракушки. Кришна убил его. — Лакшми указала на круглый предмет в другой руке бога. — Это метательное кольцо, оружие. В третьей руке дубинка. А в последней — видите? — такой же лотос, как у меня.
— Почему лотос?
— Когда
Все это было чересчур даже для человека, немного знакомого не только с довольно путаными религиозными воззрениями Мэри Бейкер-Эдди, но и со взглядами философов семнадцатого-восемнадцатого века, считавших бога продолжением математики. В Беркли я отдала дань проблеме, над которой бились Галилей, Декарт и Паскаль. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что та же самая чистая математика, которая привела Декарта к идее божества, привлекла меня к технике.
— Я думала, что богом-создателем был Вишну.
— Бог — это все. И ничто тоже.
Влюбившись в нее, я была вынуждена сдерживать нетерпение. На это я была мастер.
— С чего, — готовно спросила я, — началась Вселенная?
— До ее создания существовал верховный бог, которого звали Праджапати. Он имел — и имеет — три ипостаси. Брахма — создатель. Вишну — хранитель…
— Где теперь находится Брахма? — Я знала ответ. Но хотела слышать, что скажет Лакшми. Любой вариант индуизма мог стать намеком.
— Он спит. И не пробудится, пока не настанет время заново воссоздать мир.
— А третий бог?
— Третья ипостась единого бога — это Шива, разрушитель. — Лакшми нахмурилась. — Некоторые ставят его выше Вишну.
— А где теперь Шива?
— Здесь… там… всюду. Всегда ждет.
— Чего? — Жаль, что я не успела вымыть голову перед выходом…
Но Лакшми не ответила. Мы снова пересекли разрушенный внутренний дворик. Обезьяны молча следили за нами; среди них была мать с младенцем. Когда мы проходили мимо, она уставилась на Лакшми агатовыми глазами. Глаза детеныша были закрыты. Я не могла сказать, умер он или уснул.
Лакшми протянула руку и коснулась головы большой обезьяны. Я физически ощущала близость длинных клыков к этой белой руке. Но, к моему удивлению, ничего не произошло.
— Это наши друзья, — сказала Лакшми. — Когда Вишну появился на Земле в образе Рамы, он женился на Сите… моей предыдущей инкарнации. Когда царь демонов Равана похитил Ситу, между Рамой и Раваной началась большая война. В этой войне обезьяны бились бок о бок с Рамой, и царь демонов, как всегда, был повержен. С тех пор обезьяны любят нас, а мы любим их. — М-да… А вот Мэри Бейкер-Эдди считала боль, болезни, старость и смерть «ошибками».
Мы вышли из храма. Все вокруг казалось настолько нереальным, что я сначала приняла очень злую обезьяну с желтыми клыками и глазами доктора Ашока за нищего. Затем, поняв свою ошибку, я едва успела избежать укуса в ногу. Когда я ударила злобную обезьяну палкой, то с опозданием поняла, что это действительно безногий нищий.
Мы с Лакшми сели в такси до того, как нас успела линчевать разгневанная группа людей и обезьян. Точнее, две разгневанные группы, потому что обезьянам столпившиеся вокруг люди нравились ничуть не больше, чем людям обезьяны.