Камаэль

Люук Найтгест

– Не засыпайте, мальчики! Что же вы притормозили? – неожиданно сорвалось с моих губ, пока я пощипывал упругие и шелковистые сосочки возлюбленных и наслаждаясь их соблазнительным атласом, мягким и нежным на ощупь.

А «мальчики» притормозили лишь потому, что достигли своего предела. Виктор сильно насаживался на плоть Павшего, надрачивая свой член и изливаясь, пока Аэлирн медленно, сильно вталкивался в него, дрожа и глухо словно бы всхлипывая. Чуть улыбнувшись, я осторожно откатился в сторону, позволяя Павшему упасть рядом, но он притянул меня обратно и уложил между собой и полубессознательным вампиром, который вскоре зашевелился и тоже обнял меня. Мне было тепло и хорошо, приятная усталость смеживала веки, и я впервые за долгое время был по-настоящему спокоен, зажатый между любимым Павшим и не менее любимым братом.

А потом всё вдруг переменилось – стало холодно, дикий ветер дул

со всех сторон, а я стоял на вершине заснеженной горы, обнажённый и совершенно беспомощный. Снег жёг ступни нестерпимым холодом, ветер кусал кожу и, кажется, готов был оторвать от неё кусок-другой. И надо мной во всей красе раскинулось северное сияние, но теперь оно не казалось мне таким уж красивым. От него веяло опасностью, смертью, и постепенно я начинал слышать дикие крики всадников и ржание их коней, постепенно начинал различать их размытые силуэты, что неслись на меня. В призрачном свете мечи и копья их сверкали, ослепляя, привлекая и отталкивая одновременно. Я шатался, готов был упасть и покатиться вниз по острым камням и столь же острому снегу, который ощерился опасными звериными клыками. Я кричал, но ни один звук не срывался с моих потрескавшихся, слипшихся от инея губ. Изнутри меня сжирало незнакомое нечто. Чувство. Я бы назвал это страхом, но оно было совершенно иным, жестоким, ярким, звериным, разрывало грудную клетку, проламывало её, и я ничего не мог поделать – стоял на этом пике, с широко распахнутыми глазами и ртом, с распростёртыми руками, на которых лопались вены, пролегающие так невыносимо-близко к коже, и кровь, такая необходимая, горячая, текла не вниз, текла дальше по рукам, капала с пальцев, украшая снег вокруг меня, и росли розы – множество роз, и их шипы впивались в ноги, не давая сдвинуться с места даже при сильном желании. А всадники были так близко, но в то же время двигались так медленно, что мне казалось, будто перед глазами пролетает вся жизнь, а волосы мои покрываются сединой окончательно, не оставляя ни одной тёмной пряди. И спину ломило, но я не смел шелохнуться и лишь смотрел на переливающееся небо остекленевшими глазами, впускал в себя ледяные порывы ветра. И левая лопатка моя, кажется готова была вовсе разорваться на мельчайшие осколки. Поразить всё вокруг мельчайшей дробью. Кровь стекала по спине, по ягодицам, ногам, впитывалась в снег и каменную породу. И не остановить её, не приказать ей вернуться в жилы, но жизнь не утекала вместе с ней. Казалось, что я проведу здесь всё врем миров и тех, что существовали прежде, существуют ныне и когда-либо будут существовать. Я слышал зов. Кто-то звал меня, столь яростно и нежно взывал ко мне, что сердце моё наполнялось тоской и готово было загореться и рассыпаться пеплом, но оставалось всё таким же несчастным мышечным органом где-то внутри раздробленной и разорванной грудной клетки. И наконец крик вырвался из груди. Понёсся ввысь, навстречу Дикой Охоте, но я не знал – зов это им был или вызов, просьба о прощении или проклятие. Особенно ярко блеснул один из мечей, и я обратил взор на всадника, вглядываясь в его до боли знакомый силуэт. И ещё когда он приближался, оставив прочих позади, я готов был расплакаться, но не мог, и лишь кровь вытекала по каплям из моего проклятого тела. Светлые волосы, измазанные кровью, развевались на ледяном ветру, а глаза, один из которых при жизни был так беспощадно мною повреждён, теперь сияли зелёным пламенем. Я не помнил уже истинного их цвета, но сейчас это были и не важно. Потому что призрак, которого я видел совсем близко, был совершенно иным. Возможно, это была истинная суть ангела, которого я не уберёг. И оттого становилось лишь больнее, и крики рвались с губ сами собой, я не мог их уже сдержать, как не мог закрыть глаза. Он приблизился столь резко, что я едва это уловил, а затем ледяное лезвие пронзило сердце, ничем незащищённое, и новый вопль сорвался с обледеневших губ.

Крик этот разбудил не только меня, но и моих любимых мужчин. Виктор мигом сел, но тут же со стоном рухнул обратно, а Аэлирн, приоткрыв один глаз, странно-мутный, осторожно обнял меня крыльями, отнимая у брата. Мне было больно и плохо, точно всё, что я испытал во сне, свершилось и тут – сердце болело, сжималось, готовое взорваться, но Павший ласково нашёптывал целебную формулу на древнем эльфийском, поглаживая меня по волосам.

– Я тоже чувствовал это, Льюис. Они видели нас. Он видел нас. Я не отдам тебя, слышишь? Ни за что, – бережно, ласково шептал эльф, касаясь моего взмокшего лба губами. Они были такими нестерпимо холодными, что мне было стыдно перед ним.

Павший тихо засипел, отпустил меня и скатился с кровати, опираясь на дрожащие руки. Холод его губ насторожил меня, заставив тревожиться о нём ещё сильнее. А если тот

удар в сердце он принял вместо меня? В голове всплыли воспоминания о том, что Павший рассказывал о Дикой Охоте в лесах близ Уайзмена – о том, что всадники проклятой охоты имеют особый зуб на таких существ, как мой хранитель.

– Аэлирн? – тихо позвал его я, не без труда пытаясь к нему приблизиться. Помимо дикого холода и страха вещего сна, моё тело страдало и вполне насущными проблемами в виде порванной задницы.

– Всё… всё хорошо, малыш. Буди Виктора и отправляемся, – попытался улыбнуться мой ангел, а затем лицо его исказила гримаса боли, а сам он издал жалобный хрип, полный боли.

Крылья его дрожали, широко раскрытые, точно он не мог их сложить. Несколько перьев плавно опустилось на пол, и я понял, что, если не сделаю что-нибудь ради своего любимого, потеряю его в эти мгновения. Я свалился с кровати, напряг всё своё непослушное тело и обнял любимого, прижимая его к своей груди, пытаясь утешить его, перебирая волосы:

– Я рядом, Аэлирн. Я рядом и ни за что не отдам тебя всадникам. Кем бы они ни были, я не отдам тебя. Ты будешь моим и только моим. До самого конца времени, слышишь?

Мужчина несколько мгновений лежал неподвижно, а затем осторожно сложил крылья и улыбнулся мне, взор его прояснился, а сам он стал теплеть, и это невероятно успокаивало меня. Чуть пошелестев крыльями, мужчина поднял меня на руки и усадил на кровать, а затем подмигнул, словно собираясь сделать какую-то очередную гадость. И куда только делась та прекрасная подбитая охотой птица, что мелко дрожала в моих объятиях пару мгновений назад? Куда делся поверженный и беспомощный ангел, готовый к смерти, но ожидающий её с нестерпимым ужасом в глубине сапфировых глаз? А меж тем Павший склонился над уже проснувшимся, но неподвижным Виктором и почти нежно стиснул его ягодицы, на что вампир отозвался болезненным воем и крепко зажмурился, стиснул в пальцах покрывало.

— Доброе утро, мой милый кровосос, — нараспев произнёс ангел, махом укладываясь на кровать рядом с Виктором и растягивая губы в широкой улыбке. — Пора вставать и отправляться в путь — время не ждёт. Поднимайся, поухаживай за нашим августейшим любовником, а я пока куплю лошадей.

Мужчина простонал ему в ответ неразборчивое проклятие, приподнялся на локтях, попытался ткнуть Аэлирна под бок, но чудесный ангел уже упорхнул с кровати и, пересадив меня на неё, принялся шустро одеваться. Он облачал своё тело так умело и соблазнительно, что никакой стриптиз не мог бы пойти с этим в сравнение.

— Он слишком счастлив, Лу-Лу, — пробурчал вампир, медленно и крайне осторожно садясь в кровати и волком глядя на то, как беловолосый красавец педантично застёгивает мелкие пуговицы собственной рубашки, красуясь перед зеркалом и самодовольно улыбаясь одними уголками губ. — Мы просто обязаны ему отомстить, а то больно меня раздражает эта его улыбочка.

— Обязательно отомстим. Вот закуём его на кровати и изнасилуем во все дырки, — подхватил я слова брата, глядя на то, как Аэлирн начинает опасно щуриться, глядя на нас в зеркало.

— Смейтесь-смейтесь, господа, — наконец ухмыльнулся он, оправляя кружевной воротник, а затем принимаясь с почти что гордостью расчёсывать свои волосы гребнем, который изящным жестом извлёк из, кажется, бесконечного мешка. Но, надо сказать, он изрядно уменьшился, а потому меня не оставляло любопытство — что же там ещё припас прекрасный эльф? — А меня вам, всё-таки, уложить на лопатки не удастся. Даже силой.

— Так а зачем нам тебя на лопатки укладывать, когда достаточно поставить на колени? — не переставал подтрунивать Виктор, но, похоже, в этот самый момент чуточку переборщил.

Зрачки Аэлирна превратились в узкие щёлочки, он сощурился и чуть передёрнул крыльями и направился к дверям:

— Если у тебя какие-то претензии лично ко мне, Виктор, предлагаю обсудить это наедине. Без Льюиса.

А затем, оставив в комнате неприятный холодок и непонимание, вышел вон. Несколько перьев осталось лежать на полу, и я рассеянно их разглядывал, прислушиваясь невольно к дыханию Виктора. Кажется, он задышал медленнее, хоть и не глубже, пока наконец не зашевелился позади меня и не поднялся с недовольным сопением с кровати. До меня доносились отголоски разговора Аэлирна с трактирщиком, который обвинял нас в крайне шумном времяпровождении. Судя по всему, Павший был настолько взбешён, что не стал даже применять магию, отвечал резко и коротко, почти что зло, вкладывая в каждое своё слово столько злости, что невольно страшно становилось. Я было потянулся к нему всей душой, постарался успокоить, но наткнулся на глухую стену, холодную и мрачную, и это отозвалось внезапной болью. Резкой и ослепляющей — горло скрутило тошнотой от неё, и даже дышать на пару мгновений стало тяжело.