Камера

Гришэм Джон

Пикник. Дружеская вечеринка на лоне природы: летние сумерки, бутылки с выпивкой, женщины. Где-нибудь в кустах оставлены корзинки с провизией, еще минут десять – и компания рассядется вокруг брошенной на траву скатерти.

“Суд Линча в сельской местности. Миссисипи, июль 1936 г.”.

Сэм находился в первом ряду. Упираясь правым коленом в землю, он стоял между двумя парнями и улыбался в объектив. Пятнадцати – или шестнадцатилетний подросток, круглолицый и пухлогубый, безуспешно пытающийся выглядеть хотя бы чуточку старше своих лет.

Узнать

его не составляло труда – тонкая выцветшая чернильная линия тянулась от детского лица к полям страницы, где печатными буквами было выведено имя: Сэм Кэйхолл. Пересекая фигуры, начало линия брала у его левого уха. Это сделал Эдди, подумал Адам. Ли говорила, что книгу нашел на чердаке Эдди. Он прокрался на чердак, отыскал книгу и в неверном свете фонаря провел по снимку разоблачающую Сэма черту.

А еще Ли упоминала, что руководил казнью отец Сэма. Но определить, кто из запечатленных на фотографии мужчин его прадед, Адам не смог. Не вышло это, наверное, и у Эдди: больше отметок на фотографии не было. Семеро стоявших в толпе мужчин вполне годились Сэму в отцы. Кто из них Кэйхолл? К тому же, утверждала Ли, там были и братья Сэма. Уж не эти ли двое по бокам?

Всматриваясь в пронзительно чистые глаза деда, Адам ощутил боль. Сэм появился на свет и вырос в среде, где ненависть к чернокожим, вообще к инородцам, давно укоренилась, стала образом жизни. Чья в этом вина? Его отец, братья, друзья, соседи – без сомнения, простые, работящие люди. Нетерпимость и жестокость были в то время присущи всем. Иного пути для Сэма не существовало. Иного пути он не знал.

Как теперь примирить прошлое и настоящее? Можно ли судить своих предков, их страшные деяния? Ведь родись на полвека раньше, он сам неизбежно стал бы таким же.

Глядя на снимок, Адам с удивлением обнаружил, что ему уже легче дышать. Хотя Сэм, безусловно, являлся добровольным соучастником убийства, он был всего лишь одним из многих, нес на себе только часть вины. Разумеется, расправу учинили взрослые, детвора и женщины пришли к дубу так, из любопытства. Конечно, Сэм не сделал ничего, чтобы остановить отца. Но вряд ли именно он вдохновил родителя на такое зверство.

Снимок ставил множество вопросов. Кто был фотографом? Как тот человек вообще очутился там с камерой? Кто жертва? Где его семья, родственники? Каким образом он попал в руки разъяренной толпы? Был вытащен ею из тюрьмы? Куда дели тело? Не улыбается ли в камеру девушка, которую, как утверждалось, он изнасиловал? Кто стоит рядом с ней – отец? Брат?

Если пятнадцатилетним мальчишкой Сэм участвовал в суде Линча, то чего следовало ожидать от него в будущем? Сколь часто жители сельской местности совершали подобные ритуалы?

Мог ли Сэм Кэйхолл стать другим?

Нет. На это не было никаких шансов.

* * *

Обжигаясь горячим кофе, Сэм сидел на столе в “гостиной” и терпеливо ждал. Густой ароматный напиток ничуть не напоминал тот, что развозили на тележке каждое утро по камерам.

Перед тем как раскрыть дверь комнаты, Пакер вручил заключенному наполненный до краев стакан из толстого пластика.

В замочной скважине проскрежетал ключ, и на пороге появился полковник Наджент. За его плечами высилась фигура сержанта. Спрыгнув со стола, Сэм вскинул к виску руку в издевательском приветствии.

– Доброе утро, Сэм, – хмуро буркнул Наджент. – Как дела?

– Лучше не бывает, мой генерал. А у вас?

– Потихоньку.

– Да, туговато вам сейчас приходится. Слишком много забот. Непросто организовать мероприятие так, чтобы оно прошло как по маслу. Снимаю перед вами шляпу, сэр.

Наджент попытался пропустить мимо ушей ядовитый сарказм.

– Необходимо поговорить. Похоже, твои защитники намерены убедить всех в том, что ты рехнулся. Вот зашел проверить.

– На здоровье не жалуюсь. Могу поднять штангу. Что вы предпочитаете: жим, толчок, рывок?

– Выглядишь ты и вправду неплохо.

– Благодарю. На вас тоже приятно посмотреть. Какой ваксой пользуетесь, генерал?

Армейские ботинки Наджента сияли, как обычно. Бросив на них взгляд, Пакер ухмыльнулся.

– Так вот… – Полковник опустился на стул. – Наш психиатр утверждает, что ты не готов к сотрудничеству.

– Кто? Эн?

– Доктор Стигэлл.

– Эта толстая задница с буквой вместо имени? Да у нас и разговора-то, собственно, не было.

– Ты не захотел с ней общаться?

– Можно сказать и так. Я провел здесь почти десять лет, и вдруг она подходит к самому краю моей могилы, спрашивает, как я поживаю. Предложила мне горсть таблеток – чтобы я окоченел еще до вашего прихода. Вам, конечно, было бы только легче.

– Доктор Стигэлл хотела помочь.

– Да благословит ее за это Господь. Передайте: я очень сожалею и обещаю, что такого больше не повторится. Можете объявить мне взыскание.

– Давай-ка обсудим твой последний ужин.

– А для чего здесь Пакер? Наджент оглянулся на сержанта.

– Таковы правила.

– Он охраняет вас, признайтесь, сэр. Встреча со мной пугает, да? Боишься остаться здесь один, Наджент? Мне без малого семьдесят, табачный дым превратил мои легкие в решето, а ты боишься нераскаявшегося убийцы?

– Чушь!

– А ведь я бы размазал тебя по стенам, Наджент, если бы захотел.

– Очень страшно. К делу, Сэм. Каким будет меню твоего последнего ужина?

– Сегодня воскресенье. Последний раз я собираюсь поужинать во вторник вечером. Зачем подобная спешка?

– Нужно все спланировать. Можешь заказать что угодно. В пределах разумного, естественно.

– Кто же будет готовить?

– Наши повара.

– Изумительно. Тот самый шеф, что девять с половиной лет кормит меня бобами и тухлой свининой. Ах, какая аппетитная перспектива!

– Итак, твой выбор, Сэм? Слушаю.

– Как насчет тостов и вареной моркови? Не хочется утруждать желудок деликатесами.