Камера
Шрифт:
Ким не учился академическому рисунку, ни разу не был на «обходах» – вообще смутно понимал, чем занимаются в стенах художественных институтов и никак не мог выучить фамилии неизвестно-модных живописцев. Варясь в этом бульоне из современных творцов, он чувствовал, что никогда не растворится в нём, так и оставшись инородным предметом, попавшим в котёл случайно.
И лишь Геворг принимал его полностью и без остатка – это Ким знал точно. Не потому, что между ними были какие-то особенные отношения. Просто Геворгу было плевать на всех одинаково.
– Ну
Ким вернулся домой уже под утро. Скинул ботинки и не раздеваясь прошел в спальню: на стенах тёмной комнаты висело десять картин – пастель, масло, темпера, акварель. Одиннадцатая стояла на мольберте: из сумрака на Кима смотрела бесполая, безволосая, безликая голова на тёмно-синем фоне. На холсте были лишь очертания, контуры лица, в центре – белая грунтовка, нетронутая краской, которая медленно, словно рана, затягивалась масляными цветами. Затянется ли она до конца, не знал даже Ким.
Пройдя мимо головы, он рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку. Спустя пару мгновений драгоценной тишины, глухим, но всё ещё зычным басом где-то наверху заговорил телевизор. Ким беззвучно выругался и накрыл голову ещё одной подушкой.
Выше этажом жил дряхлый, одинокий старик, который никогда и никому не отворял дверь. Пару раз он топил Кима – соседи старика вечно жаловались на шум, иногда даже на нестерпимую вонь. Но ничего не менялось. Сначала многие думали, что он просто мерзкий, озлобленный на весь мир старикашка, который только и думает, как бы напакостить всем вокруг. Но потом поняли – он просто глух.
Ким заснул только с первыми лучами рассветного солнца. Длинный день наконец подошёл ко сну.
Глава 3. Ленинград, 1982 год
Летний город захлёбывался, упиваясь холодным дождём: вода смешивалась с жёлтыми огнями фар, грохотом трамваев, брусчаткой, старыми зданиями, принимала форму старинных дворцов и доходных домов, застывала в форме букв «Ленинград». Бурмистров бежал по узкому тротуару – вперёд, к оранжевому замку, золотой шпиль которого, словно маяк, упирался в свинцовое небо. Бумаги держал под плащом:
«Уж лучше сам промокну»
Миновал крохотный мостик и арку, вбежал в квадратный двор Инженерного замка. На втором этаже всё ещё горело одно окошко:
«Успеваю!» – надежда отдалась в груди тихой мажорной ноткой.
Распахнул тяжёлую дубовую дверь, взбежал по лестнице и нырнул в лабиринт дворца. Когда-то давно здесь были покои Павла Первого. Безрассудно широкие залы, отделанные золотом и мрамором, разбили перегородками, чтобы в них могли поместиться десятки комнаток-контор со сложновыговариваемыми аббревиатурами на дверях и столь же сложноосмысляемыми задачами.
Бурмистров искал вполне конкретную мантру: ВНИИГПЭ – Всесоюзный научно-исследовательский институт Государственной патентной
Алексиевич лениво собирал бумаги, чтобы запереть их на ночь в шкафчике своего старого стола. Было уже за восемь, когда к нему в кабинет вломился мокрый, долговязый мужчина в толстых очках – от неожиданности Алексиевич вздрогнул.
– Вас стучать не учили?! – испуг резко сменился раздражением.
Длинные коричневые волосы патлами падали на плечи, рот был окаймлён жиденькой бородкой.
– Я знаю, как вынашивать детей вне тела матери, – незваный гость, казалось, вообще не осознавал своей бестактности.
Из груди Алексиевича вырвался вздох отчаяния. Эта сценка разыгрывалась перед ним уже в тысячный раз: каждое движение, каждую реплику он знал прекрасно. Очередной гениальный изобретатель с очередным гениальным изобретением: сейчас он дрожащими руками достанет кипу замаранных бумаг, которые на деле окажутся идиотскими записками сумасшедшего, в которых нет и крупицы здравого смысла, самое полезное применение которым – подпирать вечно шатающийся шкаф в кабинете Алексиевича.
Но каждый актёр должен играть свою роль. Да и где-то в глубине души ассистента патентного бюро ещё тлело желание найти ту самую жемчужину – тлела вера в то, что тысяча первый сумасшедший всё-таки окажется новым Ломоносовым, ну или на худой конец Поповым.
Алексиевич взглянул на гостя, перевёл взгляд на окно – дождь и не думал утихать. Он вдруг осознал, насколько сыро в кабинете и поёжился от этой всепроникающей, всепропитывающей мороси.
– Садитесь, – устало сказал он.
Пепельница превратилась в небольшой дымящийся вулкан из окурков. Алексиевич разговаривал с Бурмистровым несколько часов. Ассистент, компанию которому составляла лишь одинокая настольная лампа, зарылся в расчёты, теоретические выкладки и выводы учёного.
Чем глубже он погружался в мысли Бурмистрова, пытаясь выискать хотя бы нотку безумия, тем сильнее убеждался, что её там нет. Это была идеально-чистая, почти стерильная работа – чёткий логический механизм. Всё это звучало слишком здраво.
Учёный оставил все свои бумаги – а прямо поверх одного чертежа написал телефон для связи.
Алексиевич потёр рукой сухие, одатые песком глаза и взглянул в окно – дождь давно прекратился. По сине-серому небу всё также были размазаны чёрные кляксы туч, очерченные бледно-оранжевой зарёй – солнце в летнем Петербурге никогда по-настоящему не садилось.
«Сколько сейчас времени? Пол первого? Или уже пять? Нужно поспать»
Ехать домой не было никакого смысла, так что Алексиевич решил прилечь на небольшом красном диванчике прямо у себя в каморке: разбуженные пружины встретили его недовольным тихим скрипом. В раскалывающейся голове до сих пор пульсировала реплика Бурмистрова: