Камероны
Шрифт:
– Вот тут, – сказала Мэгги.
– Значит, тетушку вашу зовут Бел Геддес.
– Да, конечно.
– Миссис Александр Бел Геддес.
– Совершенно верно.
– И к тому же она преставилась… м-м… восемь или девять лет назад. – Он улыбнулся ей, показав зубы, сверкнувшие белой полоской между красных губ на обветренном красном лице. «У-у, глазастый ублюдок, – подумала она. – А все из-за саквояжа.»
Он свернул с Ловатт-стрит в узкий проулок и подкатил к дому Бел Геддеса. Дом этот был здесь самый большой – серый камень, парапеты, темное дерево, – мрачноватый, но обнадеживающе респектабельный.
Возница стоял у экипажа с ее
– Вы такое выражение «poor boire», [2] мисс, разумеете?
– Конечно.
– Так вот, если немного этих самых… скажем, шиллинг, мисс, дадите, я внесу вам сумку с черного хода, так что мистер Бел Геддес и не увидит ее. Отчего это она у вас такая?
– Из поезда выпала.
– Ну, конечно, а потом тащилась за ним всю дорогу от самого Абердина.
Что ж, если ему захотелось поиграть в такую игру, – она готова.
2
Poor boire (искаж. франц.) – чаевые.
– Ага, – сказала она, – всю дорогу. – И протянула вознице шиллинг.
– Ему вы скажете, что багаж пришлют вам со станции. А когда войдете к себе в комнату, откройте окошко, и я буду знать, куда нести. И вот еще что, мисс…
– Слушаю вас, мистер Макадаме.
– Если вам когда что понадобится – не знаю уж там что, – можете на меня положиться: мистер Черри Макадаме выручит вас.
– Джерри?
– Черри – Вишенка. А почему меня так прозвали, не могу сказать, а то покраснею.
– Да уж, не сомневаюсь.
Оба с самого начала понимали, что они одного поля ягода.
Оглядываясь назад, когда уже прошло достаточно времени, чтобы можно было оглянуться, Мэгги всякий раз с удовольствием вспоминала, как обвела вокруг пальца юного Роднея Бел Геддеса, сидевшего тогда за стойкой «на ключах».
– Вы сказали: «Мисс Драм»? Именно «Драм»? Пишется так же, как большой барабан? [3]
– Нет, как малый.
«Молодой воображала», – подумала она. Черные гладкие волосы до того напомажены, что голова как лакированная, и так старается правильно выговаривать слова, что они застревают у него где-то в носу.
3
Английское слово «drum» (драм) означает «барабан».
– А что, разрешите поинтересоваться…
– Разрешаю.
– …привело вас сюда? Рыбная ловля, море, гольф?
– Охота.
Он так и не понял, что в эту минуту она положила его на лопатки.
– Ваш домашний адрес?
– Карнеги-террейс. Данфермлин. Графство Файф.
– О-о-о. – В глазах его вспыхнул интерес. – И вы знакомы с самим?
– Очень была бы рада, да наша семья с их семейством не раскланивается. Они ведь из ткачей, как вам известно.
– Нет, я этого не знал.
– Ткацкий станок у них прямо в доме стоял. Они на нем и обедали. – Мистер Бел Геддес изумленно воззрился на нее. – На станке.
– Вот как!
– Кстати, раз мы заговорили об обеде, в какое время здесь у вас едят?
– У нас тут не едят. Кушают.
– Вот как! – И Мэгги поняла, что теперь он положил ее на лопатки.
В
Она столковалась о сходной цене за постой, какую платят обычно до наступления сезона; комната у нее, несмотря на серый мрак этого каменного дома, оказалась светлой, просторной, на кровати лежал матрац из утиного пуха – она еще в жизни на таком не спала. Комната находилась под крышей – настоящая голубятня с собственной винтовой лесенкой, будто и не на земле живешь, подумала Мэгги. После Питманго ей это даже понравилось.
Она легла на кровать и принялась размышлять о том, какой ей нужен мужчина. Он должен быть высоким – это весьма существенно – и белокурым. Должен чисто говорить по-английски – это тоже существенно – и по возможности носить одну из звучных исторических шотландских фамилий. Пока она так лежала, в комнату проник свет; удивительный свет, какой бывает к концу дня на севере страны, красно-золотой свет, или «багрянец», как говорят в Питманго, залил комнату, и Мэгги не только поняла, но и твердо уверилась, что найдет себе здесь кельта. В дверь постучали.
– Мисс Драм?
– Ага. Да.
– Мы садимся кушать.
– Благодарю вас.
Вот незадача: все мужчины за столом оказались не моложе тридцати лет и все – дохляки.
Она твердо решила выйти замуж за первого подходящего кельта, но, как выяснилось, проблема состояла в том, чтобы его найти. Все молодые горцы либо уходили в море и подолгу не возвращались, либо работали в больших гостиницах и, похоже, даже носа на улицу не показывали. Если это были те самые кельты, которые так прославились своей отвагой в бою, то они, видно, давно распростились с нею на полях сражений. Сейчас это были самые застенчивые люди, каких Мэгги когда-либо встречала. Даже если ей удавалось поймать взгляд какого-нибудь самца, он тотчас отворачивался и бросался наутек, будто олень, застигнутый за едой.
Не облегчала ее задачи и погода. Вот уже несколько дней с залива дул ветер, покрывая камни налетом соли. А когда ветер переставал дуть, начинал клубиться туман и заполнял сыростью весь длинный полумесяц гавани. Тогда на улицах появлялись уборщики, счищавшие плесень со стен, и звяканье буйков далеко за чертой гавани казалось Мэгги более явственным, чем биение собственного сердца.
Тягостными были эти дни, когда она лежала у себя в комнате и ждала, чтобы рассеялся туман и прояснились небеса. Но любая дочь углекопа с ранних лет умеет занять себя и заставить время идти даже в таком месте, где оно вроде бы застыло, а единственное отвлечение – работа.
Когда ветер дул не в лицо, Мэгги выходила на Ловатт-стрит, шла через Шиковый город и дальше. Ветер и выглядывавшее изредка солнце разрумянили ей щеки, чего никогда не бывало в Питманго, а строгая экономия в еде придала ей хрупкую стройность, которая, если дело и дальше так пойдет, могла перейти в истощенную худобу. Ничто так не помогает девчонкам, работающим на шахтах в Питманго, обрести стройность, как приостановка работы на солидный срок, но если «передышка» затягивается, то расцветшие было личики начинают выглядеть, словно обтянутые кожей черепа.