Канатоходцы
Шрифт:
– Мак-Брайт уцелел?
– К счастью. До него так и не добрались - не оставил следов. А Док у нас.
– Слышал.
– Такому трудно в подполье - слишком заметен. Но рвется назад. Не знаю, может быть, согласимся - пошлем.
– А Даблью-эй?
Генерал прищурился и помолчал, как-то странно помолчал, сквозь улыбку, не то чтобы насмешливую, но с предвкушением явного удовольствия. Потом вызвал по видео приемную, всмотрелся во что-то на экране и сказал:
– Просите.
И в комнату вошел - у меня рука не подымается написать кто…
Бигль!
Разведчик привык
Бигль, кряхтя, уселся напротив, молча, с какой-то хитринкой подмигнул шефу, а тот сказал:
– Теперь закрой глаза, бывший Лайк. На минуточку. Только по-честному.
Я повиновался и вдруг услышал до жути знакомый голос:
– Ну вот мы и снова встретились, сынок. Первый!
Я онемел.
Бигль - Первый?!
Бигль - Даблью-эй?!
И Бигль - душа Сопротивления - «слама», впитавшего в себя все оппозиционные группы и партии, всю ненависть народа к последней олигархии на Планете! Чудеса!
– Обалдел, - усмехнулся Дибитц.
– А еще разведчик.
– Классный разведчик, - сказал Бигль.
– Не смейся. Первого он знает по голосу, а по кодовому обозначению я был для него невидимкой.
– Если кодовое обозначение открыто, значит, больше не встретимся, - вздохнул я.
– Как знать, сынок. Твоя профессия еще ну^, на. Пока нужна. Мы уже с тобой говорили об этом СВК - как гнилое яблоко: снаружи румянится внутри - труха. Слам становится силой, с которой уже трудно совладать. А партия, сынок, наша партия знает, как и куда направить эту силу и как умножить ее. Не помешали старые Тейлоры и Уоррены, не помешают и новые.
– А где же будет старый Бигль?
– Найдется работенка. Пока я им тоже еще нужен.
– Как же вы рискнули приехать сюда? А если хватятся?
– Не хватятся. Для них я где-то отдыхаю. А где именно - у меня еще есть привилегия не сообщать о своих маршрутах.
Шеф вынул из сейфа папку в черной обложке. Я понял, что разговор окончен, и встал.
– Тебе бы отдохнуть, - сказал Дибитц, - воспользоваться передышкой. Месяц - другой. Где-нибудь на море.
– У тебя и спутница есть для отдыха, - добавил Бигль.
– Я привез с собой Линнет. Ей тоже нужно отдохнуть и сменить перышки.
С крутого берега мы глядели на море. Стальное с белыми гребешками зыби, оно не ласкало и не манило. И гул прибоя не взывал к курортной расслабленности.
Высоко над головой тянулись электрические провода к белой санаторной вилле между пиками деревьев. По проводу, тихонько пересвистываясь, прогуливались две крохотные птахи, именно прогуливались, не падая и не взлетая.
– Пернатые канатоходцы, - сказал я.
– Как в цирке, - улыбнулась Линнет.
– Там сетка. А на земле ее нет.
– Ты имеешь в виду - в жизни?
– Конечно. Мы
– Отпуск кончился, Чабби, - вздохнула Линнет.
– Возвращаюсь к канату.
– Получила вызов?
– Еще утром. А вечером улетаю.
– Завидую, - сказал я.
– Равнодушно завидуешь.
– Почему равнодушно - уверенно. С надеждой, что и я получу такой же завтра или послезавтра.
– Грустно, не правда ли?
– Профессия.
Перерыв, который и отпуском-то назвать нельзя было, подходил к концу.
И у Линнет и у меня.
Встретимся ли?
Эпилог
– Директора Бигля просят обождать три минуты в приемной, - пропел мелодичный невидимый голос.
– Следите за световым табло.
«Пока еще директор, - внутренне усмехнулся Бигль, - только интересно, какого ведомства. Санитарного или кладбищенского? И всего три минуты. Что ж, обождем».
В приемной, как всегда, было пусто. Шеф СВК принимал лишь в крайних, исключительных случаях - обычно разговаривал только по видео. Но случай с Биглем был исключительным. Он уже не занимал никакого поста, и видео у него не было.
Нескрываемо ухмыляясь - пусть Снимают хоть все закамуфлированные телепередатчики, - Бигль подошел к стене-окну, откуда открывалась панорама города. Новые улицы и площади вытеснили старые уголки: сохранившиеся еще с прошлого столетия здания казались старомодными провинциалами среди изысканных светских львов - причудливых сооружений, капризных геометрических форм, пересеченных садами и парками, вмонтированными в стальной или пластиковый каркас этажей. Все знакомо до мелочей. Родной город, родной дом. Даже в этой приемной все памятно - и масштабы манежа, и сверкающая эмалью и никелем пустота. А сердце сжимается от гнева и горечи за это издевательство над словом родной. Третий десяток лет он здесь, в чужой шкуре, в чужом стане, и все приглядевшееся, привычное, примелькавшееся не могло стать и не стало близким. Мир этот не отмылся оттого, что он, Бигль, живет по кодексу его законов, традиций и правил, и даже поношенный мундир свой надевает с утра с ненавистью, подавить которую бессилен, несмотря на все ухищрения мимикрии. И сейчас после потаенной поездки домой эта ненависть оборачивается физической тошнотой, перехватывающей горло. Три минуты! Что ж, он подождет эти три минуты, хотя они и кажутся ему часами, как в хирургической палате перед операцией.
Световое табло заиграло всеми красками спектра. Бигль подтянул мундир, поправил сбившиеся волосы и шагнул к неотличимой от стены двери.
– Я жду, Бигль, - сказала она знакомым голосом.
Над столом, как желтый фонарь, сияло одутловатое лицо шефа.
– Садитесь, Бигль.
Бигль сел, сохраняя почтительную неподвижность.
– Мне бы очень не хотелось, Бигль, чтобы вы затаили обиду.
– На что?
– пожал плечами Бигль.
– За то, что я упустил Дока и прозевал связи слама с разведчиком? Грубейшие ошибки и, естественно, закономерные последствия.