Канцлер

Соротокина Нина Матвеевна

Судьи сейчас не те, да и времена другие. Что греха таить? Фридрих II пытки отменил, а мы что — дикари, нехристи? Мы тоже в гуманности и милосердии понимаем толк!

В конце концов Яковлев составил сентенцию, в которой перечислил все вины экс-канцлера Бестужева. В первых графах не без негодования (может,

не без юмора) сообщалось, что «как ни старалась комиссия, преступлений против здравия и благополучия государыни не нашли». Однако прочие его вины оценили как «весьма тяжкие и крайнего наказания достойные». Последнее замечание не более чем следственный завиток, вины канцлера были несерьезны, это всяк понимал. Например, Бестужева обвинили в распечатке и недозволенном прочтении партикулярных и посольских писем. Все 18 лет это был главный козырь в руках Бестужева, и государыня об этом козыре не только знала, но и сама охотно им пользовалась. Писали в сентенции, что Бестужев рвался к власти любыми средствами (а сами-то вы что делаете, господа?), что их высочествам внушал неудовольствие против императрицы, а великую княгиню вмешал в непозволительную переписку с Апраксиным.

При этом государыне дали понять, что Бестужев до невозможности гадок и гнусен, но «поскольку мы не хотим утруждать непорочную душу Вашего Величества», то и перечислять его гнусности не будем. На самом деле комиссия этих гнусностей не только найти не смогла, но и выдумать не посмела. Бездари! Однако отсутствие улик не помешало следствию осудить бывшего канцлера на смертную казнь!

Какая там — смертная! Семечки — ваши постановления! Все знали, не казнит государыня Бестужева, даже кнутом не накажет.

Так и случилось. Через год бывший канцлер был сослан в Можайский уезд в деревушку Горетово.

По повелению государыни все недвижимое имущество осталось за ним. Забегая вперед, скажем, что Екатерина II вернула ему прежние почести, и смерть его была достойной.

В деревне Горетово тяготы ссыльной жизни делила с ним жена. Бестужев упивался своим горем, оно стало смыслом его жизни. Во-первых, он сочинил книгу под названием «Утешение христианина в несчастии, или Стихи, избранные из Священного писания». Этот труд впоследствии был напечатан в Санкт-Петербурге с предисловием, написанным академиком Гавриилом Петровым, и оправдывающим Бестужева манифестом Екатерины. Тот же Петров перевел книгу на латынь, «Утешения христианина…» были изданы также в Гамбурге на немецком, в Стокгольме на шведском, потом их перевели и на французский язык.

В Горетове экс-канцлер занимался также медальерным искусством. В память своей славы и беды он отчеканил медаль с портретом и подобающей надписью по-латыни: канцлер России Бестужев. На обороте медали были изображены две скалы в бушующем море, над одной из скал сияло солнце, другая была громима грозой. Надписи как бы усиливали сюжет. Вверху «Semper idem» — «всегда тот же», внизу «immobilis im mobili», то есть: в этом изменяющемся мире всегда постоянен.

Канцлер Бестужев тихо выплыл из нашего сюжета, а мы пойдем дальше. Но я рада, что пока этот мудрый, некрасивый, великий и лукавый человек еще жив, он по-прежнему сидит в своей библиотеке в обществе сержанта Колышкина, гадает, сошлют ли его к осени или не сошлют совсем, а потом берет книгу в золоченом переплете и предается неторопливому чтению. Мир дому его…