Канонир
Шрифт:
Я всё раздумывал — что делать с ценностями, затопленными в ручье. Достать их и пустить в оборот? В конце концов решил — пусть пока лежат, вода хорошо хранит тайны. Денег на безбедное житьё хватало.
Женскими ласками я тоже не был обделён. Дарья посещала меня почти каждую ночь, а иногда я ухитрялся получить «доппаёк» и с Машей. Даже скорее она с меня — в бане или других непредвиденных местах. И так — вроде жизнь вошла в спокойную колею.
Через месяц, в конце октября, выпал первый снег, приморозило. Потянулись первые санные обозы. Ехали, правда,
Вот таким зимним днём, когда ярко светило солнце и от белизны снега резало в глазах, в ворота постучали. Маша пошла открывать и вернулась слегка растерянная:
— Там немец какой-то, спрашивает лекаря Юрия.
— Эка невидаль, приглашай!
Я счёл, что раз спрашивает лекаря, то, стало быть — пациент новый. Вышел в трапезную, а гость уже валенками стучит в прихожей, оббивая снег. Маша приняла у гостя шубу, и он вошёл в трапезную.
Мама моя, я обомлел! Вот это действительно гость неожиданный. Шенберг, шведский командир, у которого я находился в плену. Рука непроизвольно дёрнулась к поясу — к сабле, которую я дома не носил. Шенберг заметил моё движение, улыбнулся.
— Кажется, я в гостях — не так ли, лекарь Кожин? Здравствуй!
— Здравствуй, Шенберг, извини — имя твоё запамятовал.
— Густав, Густав Шенберг.
— Проходи, садись, Густав. Маша, угощение на стол.
Мы уселись за стол. Я смотрел на Густава, и, признаюсь честно, приятных воспоминаний он не вызывал. Не скажу, что он относился ко мне плохо, но плен — это всегда не лучшие воспоминания. Тем более — тогда, летом, Шенберг выглядел представительнее в мундире с золотым шитьём. Сейчас, в гражданском платье, он имел вид иностранца среднего уровня достатка, не более.
Чтобы заполнить вынужденную паузу, я спросил:
— Каким ветром к нам? Случайно заехал?
— Нет, специально в Псков приехал. Война окончена, подписан мир. Почему не посетить?
— Густав, не юли. Где Швеция и где Псков? Если ко мне, то по какому делу?
— Что-то я проголодался, — ушёл от ответа Шенберг.
К этому времени Маша уже собрала на стол закуски, поставила вино. Я, как хозяин, разлил вино по кружкам, поднял свою:
— За мир между Русью и Швецией!
Мы чокнулись, выпили. Швед опростал свою кружку до дна, перевернул. Традиции наши знает или замёрз в дороге? Мы налегли на закуску, выпили ещё.
Насытившись, швед отвалился на спинку стула.
— Теперь можно и о деле поговорить. Помнишь, ещё тогда, когда ты в плену был — уже перед самым освобождением, я предлагал тебе поехать в Швецию — в лечебнице поработать?
— Помню, я отказался. А как ты меня нашёл?
— Очень
— Если ты снова о работе в лечебнице, то я дам прежний ответ — не согласен.
— Сейчас вопрос стоит по–другому. Заболела одна очень важная персона. Наши лучшие лекаря не берутся, и я сразу вспомнил о тебе.
— С чего ты решил, что я соглашусь?
— Я тебя уже немного знаю. Ты из тех, кто берётся за самую сложную работу. Вспомни Якоба. Когда он спал, ты обходил раненых. А кто они тебе?
Не родня, воины противника. Я ведь присматривался к тебе. Наши лекаря не такие. Думаю — ты тот, кто нам нужен.
— Чем же больна важная персона?
— Я не уполномочен говорить о болезни.
— Помилуй бог, Густав! Как же без этого соглашаться ехать в такую даль?
— Мне лишь поручили найти и пригласить тебя на любых условиях. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. При благоприятном исходе для больного ты можешь просить любые деньги, к твоим услугам будут лучшие шведские инструменты, оказана любая помощь.
— Что-то условия уж больно соблазнительны. Не из королевской ли фамилии пациент?
Шенберг отвёл глаза:
— Я этого не говорил, ты догадался сам. Так возьмёшься?
— Какие гарантии моей личной безопасности?
— Моё слово и слово шведского короля. Если этого мало, могу остаться в этом доме заложником — до той поры, пока ты не вернёшься. Только одно условие.
— Какое же?
— При любом твоём решении — даже если при осмотре ты откажешься от операции — при дворе государя Ивана Грозного ничего знать не должны. Поручение тайное, и я надеюсь на твою порядочность. Я лично в ней не сомневаюсь, но предупредить обязан.
— Хорошо, принимается. Съезжу, посмотрю — после осмотра видно будет, что делать. Когда выезжать?
— Сейчас, немедля. Возок у городских ворот — я оставил его там, а сюда прошёл пешком, дабы не возбуждать нездорового любопытства.
Я собрал свои инструменты, бросил в мешок запасное бельё и одежду, взял немного серебра, попрощался с Дарьей и Машей — Ильи дома не было. Потом оделся, и мы с Шенбергом вышли.
Идти до городских ворот было недалеко — четверть часа. За воротами справа стоял крытый возок, запряжённый четвёркой здоровенных шведских битюгов. Таким только пушки таскать. Скорости от них не дождёшься, но выносливы, и тянуть могут груз изрядный.
Возок был довольно неприметный, абсолютно без всяких украшений, без гербов и прочей мишуры — думаю, специально для деликатных дел. Стоявший рядом с возком слуга распахнул дверцу и склонился в поклоне. Мы уселись. Двое слуг — явно переодетые гренадёры — вскочили на запятки возка, форейтор щёлкнул бичом, и битюги взяли с места.
В возке было довольно уютно, изнутри он был обит вишнёвым бархатом, подушки мягкие, не иначе — набиты конским волосом. На сиденьях — отлично выделанные медвежьи шкуры — укрыться, дабы седоки ноги не поморозили.