Канонир
Шрифт:
— Так я тебе и сказал, пёс шелудивый!
Я не выдержал. Этот тать меня ещё и поносит. Подняв арбалет, я выстрелил ему в ногу. Противник мой вскрикнул, лицо его исказилось от боли. По штанине обильно заструилась кровь.
— Это тебе за «пса» и «собаку».
Я слез с коня, не торопясь перезарядил арбалет и подошёл к врагу поближе. Молодой, бородёнка редкая, русая. Лицо хоть и скривилось от боли, но наглое.
— Ещё раз бранные слова от тебя услышу — прострелю вторую ногу и оставлю подыхать на дороге. До ночи по–всякому замёрзнешь.
— А не скажу!
— Тот, кто тебя послал, сейчас в тепле сидит, вино пьёт, девок тискает. А ты стоишь на зимней дороге, кровью истекаешь и думаешь — герой! Был бы героем, коли с татарами крымскими или турками или литовцами дрался. Сдохнешь бесславно, а хозяин твой других дураков найдёт — таких же, как и ты.
— Зачем тебе имя?
— Знать хочу, кому воздать по трудам его.
— Ты что, православный?
— Я что — на еврея или татарина похож?
— Нам сказали — едет жид с большими деньгами. Убейте его — это не большой грех, и будете при деньгах. Половину на троих обещал.
— Кто?
— Поближе подойди — скажу.
И я купился. Ну явно же — обман, а купился я, как простой новик. Подошёл ближе, но не вплотную. Метра четыре между нами оставалось, когда враг левой рукой метнул в меня нож. Рука ли подвела, или ослаб он от потери крови, только нож не в грудь попал, а в левую рук — в предплечье. Я дёрнулся от неожиданной боли и спустил курок. Арбалет щёлкнул, и арбалетный болт вошёл ему в живот. Противник мой упал, пуская кровавые струйки из уголков рта. Тьфу ты — допросить толком не успел, сам ранен… Как же это я так опростоволосился?
Я отбросил ненужный арбалет и правой рукой выдернул нож из раны. Хороший нож, тяжёлый. Лезвие широкое, заточен — как бритва. Мой, правда, не хуже. Я бросил нож на землю. Надо скорее — на коня и искать своего, не ровен час — позарится кто на мешок с деньгами.
Я вернулся назад, где стоял мой конь. Он уже немного отошёл от скачки, но скакать на нём — безумие, у него от напряжения ноги дрожали. И бросить на дороге нельзя — замёрзнет. Жалко животину — он мне от татей уйти помог.
Я снял с седла и перегрузил мешок с деньгами на трофейного коня, взял поводья от моего в руку и уселся на лошадь. Надо ехать назад, в Великие Луки. Дать отдохнуть коню, рану осмотреть да перевязать. Так и сделал.
Время было послеобеденное, когда я снова въехал в город, который оставил утром. Вернулся на тот же постоялый двор, с трудом слез с коня — рукав тулупа уже набух от крови, и рука болела. Мальчишка–слуга, принимавший лошадь, сильно удивился.
— Барин, ты же уезжал на вот этой — заводной! А вернулся на коне Петрухи.
— Кто такой этот Петруха? — удивился и насторожился я.
— Дружбан хозяина. Пирует тут часто с сотоварищами.
— Ты не ошибаешься?
— Да что я — слепой? Я коня этого — Орликом его кличут — в неделю по два раза рассёдлываю.
Паренёк погладил коня по морде и повёл в стойло. Занятно! Выходит, хозяин знает этого Петруху,
Я снял с трофейного Орлика мешок, вошёл в трапезную. Стоявший за стойкой хозяин, завидев меня, остолбенел и лишился дара речи.
— Комната свободная есть ли?
Хозяин пришёл в себя и, стараясь скрыть растерянность, отвернулся, протирая полотенцем и без того чистые кружки.
— Хозяин, оглох, что ли? Разве так гостей встречают?
Хозяин успел взять себя в руки и повернулся с улыбкой на губах, однако глаза бегали. Точно, замешан он. Не знаю, каким боком, какова его роль, но замешан — точно.
— Ты же в Псков уехал, — делано удивился хозяин.
— Вернуться пришлось — еле ноги от банды унёс, — сокрушённо сказал я.
— Пронька! Проводи гостя в комнату! — заорал хозяин дурным голосом.
Вынырнувший из какого-то закутка мальчишка схватил ключ и отвёл меня в комнату. Здесь, как и везде — лавка, топчан с постелью поверх, стол да вешалка на стене. Вот и вся немудрящая обстановка.
Я дал пареньку полушку чаевых, попросил тряпиц чистых да воды. Снял тулуп. Рукав рубашки пропитался кровью, уже успевшей подсохнуть.
Паренёк принёс воду, чистые тряпицы. Обмыв рану, я перевязал её. Благо бросок был неточным, да тулуп смягчил удар. Угодил бы в шею — лежал бы сейчас в том поле я, а не он. Нечего его жалеть — он захотел моих денег, покушался на мою жизнь — а потерял свою. Всё справедливо!
Я запер изнутри дверь. Уж больно запор хлипковат, не выдержит, если снаружи плечом хорошо саданут. Я перезарядил пистолет. Выручил он меня сегодня, можно сказать — жизнь спас. Три сабли против одной — это много, да ещё и арбалет. Окружили бы, стрельнули в грудь или живот, и сабля бы не помогла. Поторопился Петруха — раньше времени выстрелил вдогон, побоялся, что деньги уйдут.
Я улёгся на постель, как был — в рубахе и портках, только сапоги стянул — пусть ноги отогреются. В комнате было тепло, и я уложил портянки на печь. Одним боком она была в моей комнате, другим — в соседнем номере, а топилась из коридора. Саблю уложил рядом, пистолет — под рукой.
Я уже проваливался в сон, когда в дверь постучали. Мальчишеский голос спросил:
— Воду убрать можно?
— Завтра уберёшь, — подосадовал я.
— Покушать принести? — снова спросил слуга.
Что-то он слишком настойчиво хочет попасть в комнату. Я поднялся с постели, подкрался к двери и приложил ухо. В коридоре слышался шёпот. Не иначе — хозяин пожаловал, а открыть дверь хочет с помощью мальчишки–слуги.