Кап, иди сюда!
Шрифт:
Мы шли уже в сторону вышки.
— Ничего, — тихо сказала я Вадиму. — Можно ещё раз убежать. В Ростовскую область или лучше сразу в Сибирь.
— Отстань ты, — сказал он. — Тебе-то ничего. Тебя отец по головке погладит…
Как это ничего? Я даже обиделась — ведь, кажется, хорошего ему хотела!
Мы подошли к конторе. Мужчина, которого из-за нас разбудили, отпер дверь своим ключом и сказал:
— Садитесь. Будьте как дома.
Мы сели, и мне сразу захотелось спать.
— Орлы! — крикнул вдруг
Это он про того, который в телогрейке, — я теперь разглядела.
— Не обманем, — сказал Ахмат.
Но мужчина ему не поверил.
— Не подпускай их к окну, — сказал он дедушке, — а дверь я запру снаружи. Уж извините.
И он ушёл. Мне было не до разговоров, потому что я обиделась на Вадима и спать очень хотелось.
Ахмат тоже, наверно, заснул, только перед этим сказал мне:
— Помнишь, в лесу как затрещит, ты ещё испугалась? Это кабан был. Точно. Я видел.
— Врёшь ты, — сказал Вадим.
— Ну и не верь.
Сколько раз я за эту ночь засыпала и просыпалась — не сосчитать. Но когда проснулась последний раз, было почти светло и в комнате стояли два милиционера.
— Наделали вы дел, — говорил один из них. — Мамки плачут-убиваются, и нам покоя не было. Весь город на ноги подняли.
— Весь? — спросил Ахмат.
— А что, думаешь, половину? Вставайте, поехали. Нагулялись.
У конторы стояла милицейская машина, синяя с красной полоской…
Ещё я помню, как мама меня всё время спрашивала:
— Ты с ума сошла? Нет, скажи, ты с ума сошла?
Я объясняла им, что у Вадима дома очень плохо, и в школе придираются, и что я хотела помочь ему. И Ахмат тоже. Мы бы написали письмо из колхоза, ну что такого? Ломоносов тоже ушёл из дому, когда маленький был…
— То Ломоносов, а ты глупая, — сказала мама.
А папа сначала всё молчал, а потом вдруг улыбнулся и погрозил мне кулаком.
В школе мы в этот день тоже не были, потому что всё равно опоздали — пока милиция, пока за нами пришли. У Ахмата отца нет, а за Вадимом отец и мать приходили. Отец сразу как размахнётся…
— Не смей! — крикнула мать Вадима и заплакала. На всю комнату, как девчонка.
А вечером было классное собрание. В зале на третьем этаже. Родителей позвали, и Василий Степанович пришёл, наш директор.
Он сразу сказал, что мы поступили глупо и жестоко. Потому что не принесли пользы ни себе, ни другим, а зато много волнений доставили.
Дружба — лучшее, что может быть на свете, и за дружбу надо стоять, а не бегать от неё… И надо всем вместе… Думаете, учителя никогда не ошибаются? Ничего подобного. Они тоже люди, и с ними всякое может быть. Но главное — доверять друг другу. И помогать. Побегами тут не пособишь…
Это всё Василий Степанович говорил.
Потом,
— Скажи по правде, ты пожалела о нас?
— Пожалела.
Но это ответила Лида.
Мой марафон
Вас бил когда-нибудь папа?.. А меня бил… Целых три раза. Первый раз, когда я чуть под машину не попал. Мы переходили тогда улицу около ипподрома. У меня в одной руке лыжи, за другую папа держит. Я ещё маленький был — лет пяти. Вдруг я как вырвусь — и побежал на другую сторону. Сам не знаю зачем. А тут машина — старый «Москвич». Он затормозил, а было очень скользко — машина даже на месте полтора раза перевернулась и задела грузовую. Грузовой-то ничего, а «Москвич» правое крыло помял и фару выбил… Что тут было!
Шофёр выскочил, весь бледный, губы дрожат.
— Я бы таких отцов давил! — кричит.
И люди начали собираться. Одни за шофёра заступаются и папу ругают, а другие говорят, что у таких надо права отнимать, чтоб никогда за рулём не сидели.
Потом милиционер подошёл, стал у шофёра документы смотреть. А папа — у него губы тоже дрожали — говорит:
— Я готов заплатить за повреждения…
— Не надо мне вашей платы. Мне мои нервы дороже. Кто за них заплатит?
— На нервы пока расценок нет, — ответил милиционер и отдал шофёру документы. — А вы, гражданин… — Это он папе сказал.
— Знаю, — сказал папа и посмотрел на меня так, как будто первый раз увидел.
И вот тут он сунул руку мне под ушанку и больно дёрнул за ухо. Я заплакал.
Не знаю, может, раньше меня тоже драли за уши, но я хорошо запомнил только этот раз.
Папа не хотел, чтобы мама знала, что случилось, но я сам ей рассказал. И тогда папа стал так часто всем рассказывать — и соседке и дяде Володе, — что я выучил наизусть и до сих пор помню.
А второй раз совсем из-за чепухи. Мама сказала, чтобы я убрал со стола картонки, которые нарезал, а мне не хотелось. Мама ещё раз сказала и ещё. А я говорю: не хочу. Ну что тут такого? Разве я не могу не хотеть? Но мама почему-то очень разозлилась и пожаловалась папе. А папа с ней согласился, что это дурацкое упрямство и его надо выбивать, пока не поздно.
— Выбивать, — сказал я. — Как ковёр, да?
И тут папа схватил меня и несколько раз стукнул. Прямо по штанам. Я, помню, очень обиделся и стал надевать пальто.