Капельдудка
Шрифт:
Первые месяцы "капельдудка" тосковал по Москве. Карелия казалась ему огромным сплошным болотом. Всюду холодно светилась вода. Тонкоствольные сосны поднимались над туманом, как осока... их обнаженные корни оплетали бока диабазовых скал... Даже дома в деревнях тут были особенные; недоверчиво смотрели вслед зеленым курткам каналармейцев мелкоглазые, лобастые избы старых кержацких поселков.
В конце концов "капельдудка" не выдержал. В
– А, беженец! Кем работаешь?
– Директором завода, - сказал "капельдудка" язвительно.
– Колесо и две ручки...
– А почему бегаешь, тачечник?
– Скучно...
Комендант засмеялся.
– Ладно, - сказал он, разглядывая съежившегося под одеялом "капельдудку".
– Ты получишь веселую работу!
"Капельдудку" назначили подрывником. Комендант рассчитал правильно. Дикое самолюбие городушника работало, как динамит. Там, где сопротивление было слабым, "капельдудка" оставался рядовым лодырем. Где сопротивление крепло, - просыпалась энергия. Слово "подрывник" звучало для "капельдудки" громче, чем "тачечник"; как всякая артистическая натура, он привык быть на виду, и похвала грела его больше, чем ватные штаны, которые выдавали подрывникам.
В гранитах и диабазе Савелов прокладывал знаменитую Повенчанскую лестницу. Когда же ее крутые ступени закрыла вода, "капельдудку" перебросили еще дальше, на север, к пустынному озеру, усеянному, точно утками, стаями островов.
Он прожил здесь осень и зиму, такую лютую, что по ночам, звеня, лопались мачтовые сосны. На Выгозере "капельдудка" научился подрывать аммоналом пни, рубить ряжи, складывать дамбы из камней, глины и мха, а по утрам, просыпаясь в палатке, рубить мерзлый хлеб топором.
И тени щегольства не осталось в былом городушнике. Руки его так огрубели, что он голыми пальцами доставал из костра уголек. Он возмужал, окреп, вставил стальные зубы. Имя Савелова стало все чаще и чаще встречаться в газетах...
...Прошло два года. Первый пароход поднялся по Повенчанской лестнице и ушел на север... В новых коттеджах поселились шлюзовые рабочие... Весной 1934
Ни подрывников, ни лесорубов коммуне не требовалось. И Савелову в четвертый раз пришлось менять квалификацию. "Капельдудка" стал обтяжчиком теннисных ракеток.
Он жил теперь на четвертом этаже, в комнате, куда заглядывали вершины старых вязов. Напротив дома был пруд. Марши, которые разучивали музыканты на берегу, заставили "капельдудку" вспомнить о трубе.
Страсть к музыке проснулась в нем с новой силой. Он вспомнил о профессоре, у которого брал уроки три года назад, и послал в Москву длинное и довольно бестолковое письмо.
В ответ пришла посылка: старая труба "капельдудки", ноты "Марша милитер", подчеркнутые на том месте, где оборвался последний урок, и записка с предложением начать заниматься в оркестре коммуны, которым руководит "один наш общий знакомый". В конце записки профессор просил быть точным, так как, насколько ему известно, дирижер пунктуален и строг.
На сыгровку "капельдудка" явился немного волнуясь, клапаны трубы еще плохо слушались огрубевших пальцев.
Место "капельдудки" было возле самого дирижера. Когда все сели и разложили ноты, Савелов увидел над собой седой бобрик и знакомые глаза Горностаева. Профессор смотрел прямо на "капельдудку", и рот дирижера, прикрытый чуть-чуть усами, улыбался.
Они поздоровались так просто, как будто расстались только вчера.
– Как водопровод? Починили?
– спросил неожиданно Горностаев...
"Капельдудка" засмеялся.
– Починили... Я, Алексей Эдуардович, был...
– Знаю... Выг-озеро... Повенчанская лестница... Я следил...
Они помолчали. "Капельдудка" вспомнил последний вечер, испуганное лицо Марты и лунку возле крыльца, в которой хранился ключ от квартиры.
– Алексей Эдуардович, - сказал он негромко.
– А долго же вы не знали о моей специальности.
– Глупости!
– ответил профессор сердито.
– Я знал, кому оставляю ключи...
Это был единственный случай, когда профессор соврал. "Капельдудка" хотел подойти к Горностаеву ближе, но профессор уже выпрямился и постучал палочкой о пюпитр.
– "Марш милитер"!
– приказал он отрывисто. В этот вечер "капельдудка" фальшивил бессовестно.
1936