Капитан Мак
Шрифт:
— Слово в слово такие: на Пикардию, Франш-Конте и Шампань наступают четыре армейских корпуса под командованием Пикколомини, Жана де Верта, герцога Франциска Лотарингского и Томаса Савойского.
— Продолжайте, сударь, продолжайте.
— Я не смею, монсеньор. Уж слишком высокое имя…
Ришелье нахмурился и бросил на капитана вопросительный взгляд.
— Это имя Гастона Орлеанского.
— Это имя следует забыть, сударь.
Мак поклонился.
Он рассказал, что заговорщики рассчитывали на него, капитана крепости
Ришелье покачал головой.
— Слишком уж вы поспешили, молодой человек!
— Что же вы хотите, монсеньор? Я ведь гасконец, во мне вскипела кровь, но я дорого заплатил за это!
И он стал рассказывать о том, как внезапно появился дон Фелипе, о его выстреле из пистолета, о том, как он провел под обрушившимися сводами несколько ужаснейших часов, и о своем чудесном спасении.
Когда он дошел в своем рассказе до того места, когда, выбравшись из-под обвала, он хотел было погрести там дона Фелипе, лицо кардинала, обычно бесстрастное, приняло строгое выражение, но Мак продолжал:
— Я подумал, что, убив дона Фелипе, я отомщу только за себя, а, сохранив ему жизнь, я смогу помочь раскрыть всех заговорщиков.
— Прекрасно, сударь, — одобрительно произнес Ришелье, — будьте уверены, что мы сумеем оценить эту жертву.
Повествование капитана подходило к развязке. Маку оставалось только рассказать, как он сделал из места своих мучений мышеловку, куда почти наверняка должны попасться несколько участников заговора.
— А впрочем, монсеньор, этот негодяй дон Фелипе всех их выдаст хотя бы для того, чтобы не одному пострадать.
— Господин Мак, — сказал Ришелье, — вы показали себя человеком умным и и вполне способным занять должность коменданта крепости Ла-Рош-Сент-Эрмель.
— Ах, монсеньор!
— И вы получите этот пост, причем под именем Мака, которое вполне стоит всех титулов дона Руиса и Мендозы. Вы отправитесь к месту службы, как только будет покончено с заговором.
Вошел лакей и подал приглашение на аудиенцию.
— Монсеньор, эта особа не желает ожидать.
— Введите, — сказал Ришелье, бросив взгляд на бумагу.
Вошла дама в трауре и под вуалью, которую она приподняла, приветствуя кардинала. Ришелье указал ей на стул.
Это была мадемуазель де Бовертю; читатель помнит, что в начале этой истории мы описывали, как она приходила к королю за помощью и рассказала историю своей молодости.
Кардинал сказал ей:
— Сударыня, вы желали, чтоб я немедленно принял вас; позвольте поэтому мне закончить дела с этим господином.
Мадемуазель де Бовертю поклонилась и бросила на Мака удивленный взгляд, который кардинал истолковал по-своему.
— Вы больше не можете ни минуты оставаться в этом виде, сударь, — сказал он, — ведь не всем
— Ваше преосвященство может не сомневаться, что если бы не срочность, я не осмелился бы ни в коем случае явиться к вам в таком виде.
— Вы правильно поступили…
Глянув на свое платье в присутствии этой важной дамы, Мак невольно покраснел и провел рукой по камзолу, и тут на лице его появилось выражение настоящего горя.
— Что с вами, сударь? — ласково спросил Ришелье.
— Ах, монсеньор, — ответил Мак, продолжая ощупывать свою грудь, — простите меня, но я в отчаянии. Я только сейчас потерял медальон, вещь для меня памятную…
Ришелье улыбнулся.
— О, ваше преосвященство заблуждается; в медальоне был портрет, и, поскольку он всегда был при мне, нужно думать, что это — портрет моей матери.
Последние слова мадемуазель де Бовертю выслушала очень внимательно.
— Это ценная вещь? — спросила она с беспокойством.
— Нет, сударыня, простой медальон, по виду старинный, без камней, но я дорожил им как реликвией.
Говоря эти слова, Мак смотрел в лицо собеседницы и чувствовал, что им овладевает странное беспокойство. Где он видел этот взгляд, какое воспоминание будил в нем властный облик этой знатной дамы, которую он видел первый раз в жизни?
Дама же, взволнованная не меньше Мака, пристально смотрела на него.
Ришелье, пребывавший, по-видимому, в благожелательном настроении, с интересом наблюдал за сценой, разворачивавшейся на его глазах.
— Необходимо найти этот медальон, совершенно необходимо, вы слышите, сударь?! — говорила мадемуазель де Бовертю.
— Но, сударыня, это почти невозможно.
— Ах, обыщите весь Париж, если понадобится, но найдите его. И тотчас же, умоляю вас.
— Но, сударыня, вы слишком уж много от меня хотите. Я попытаюсь его разыскать, без всякого сомнения, но сначала я желал бы обнять женщину, которую я люблю и уж не надеялся больше увидеть.
— Заклинаю вас, сударь, поторопитесь. Вы видите мое смятение; так помните же, что, пока этот портрет не найдется, я буду пребывать между жизнью и смертью.
— Я ухожу, сударыня, и хотя я не могу себе объяснить, почему этот медальон внушает вам такой интерес, я обещаю вам сообщить, успешными ли окажутся мои поиски.
— Хорошо, я отправлюсь домой и буду ждать вас.
И мадемуазель де Бовертю вынула записную книжку, написала на листочке несколько слов и протянула его Маку.
Ришелье снова позвонил. Вошел лакей.
— Проводите этого господина, — сказал он слуге, указывая на Мака, — и пусть его переоденут. Идите, капитан, и помните, что я тоже жду известий с равнины Мон-Сури.
— Вашему преосвященству не придется ждать долго.
Глава 34. Две возлюбленных