Капитан
Шрифт:
В нашу канцелярию зашел старичок, открыл обшарпанный чемодан, выбросил на стол громаднейшую пачку денег, перевязанную заурядной веревкой. Мичмана Буйлова от такого вольного обращения с деньгами чуть столбняк не хватил. Старичок привольно устроился в кресле и с издевкой спросил на корявейшем английском.
— Считать будешь? — Он обратился именно к Буйлову, видимо определив собрата «по запаху».
— Ишь, чо делается? Чо делается? Чо творят, чо творят? Деньги веревками вяжут и бросают, как ветошь механик не бросит. Работнички! Ну дела, — запричитал мичман, пытаясь
— Конечно, буду! Ишь, чего захотел — не пересчитывать! У нас так не принято! Может, у них сплошь бордель, — постепенно успокаиваясь, продолжал мичман Буйлов, — а у нас порядок во всем! Мы не шаляй-валяй, мы моряки, по всему миру ходим!.. Ишь, пижоны, деньги веревками вяжут.
Потом, осененный догадкой, он отдергивает от пачки руку и вопрошает:
— Товарищ лейтенант, спросите у него, пожалуйста, он не с помойки веревку подобрал? А то нам капитан Гребешок говорил, тут болезни всякие есть.
Я, еле сдерживаясь от смеха, прошу старичка развязать веревку, ибо его коллега умеет развязывать только морские узлы. Старичок достает нож и с серьезным видом режет веревку.
Буйлов обстоятельно усаживается, достает пенсне, протирает стекла, водружает их на нос и начинает считать, предварительно потребовав тишины.
Несмотря на то что купюры старые и измятые, считает Буйлов очень быстро, вызывая восхищение у коллеги с потертым чемоданчиком. Сумма сошлась полностью, все было точно, но Буйлов никак не мог успокоиться и все бубнил под нос:
— Надо же, пижоны, с веревками ходят. Бросают тут. Тоже мне шипшандлеры, — нараспев произнес он новое для себя слово, которое вчера раз пять переспрашивал у меня. Пересчитав и разложив по одному ему известному принципу денежные знаки на столе, он облегченно снимает пенсне: — Товарищ лейтенант, скажите, пожалуйста, этому: пусть достает ведомость, я готов расписаться за получение суммы.
Перевожу, но старичок поясняет, что расписываться не нужно — фирма русским морякам верит. Потом, когда будем уходить, он придет, возьмет то, что мы не израсходуем, и тогда уж распишемся и поставим печать. Мичмана Буйлова опять прошибает холодный пот.
— Как это без росписи?! Во всем ведь мире, во всех банках расписываются. Я ведь деньги получил? Получил! Значит, должен расписаться. Ну и чудеса! Во всем мире расписываются, а здесь нет!
Мичман Бобровский — он давно уже здесь крутится, — расслышав тираду насчет всего мира, тут же поддел Буйлова:
— Иван Федорович, ежели всем миром считать Владивосток, а под банками подразумевать сберкассу на Садовой, то тогда, конечно, там без росписи не дают.
Буйлов позеленел, но вспомнил, что имеет дело с иностранцами, сдержался, встал и нерешительно заключил:
— Ну как хотите! Не надо расписываться, значит, не буду. Я пойду к себе, ведомость сделаю на выдачу… Тоже мне финансисты… Я бы такого в самый захудалый колхоз счетоводом не взял. Пижон, — ворчал мичман, закрывая свой металлический сейф-чемодан, созданный по его
Впервые вышли в город. Жарко. На улицах в тени деревьев (кроны их напоминают листву наших верб) сидят мужчины, пьют что-то похожее на кофе с молоком, жуют какую-то зелень — до пузырей на губах. Мальчишки настырно предлагают сигареты, зажигалки, какую-то дребедень. Женщин можно увидеть только в районе рынка и кое-где за домашними заборами. Попадаются виллы, обсаженные пальмами и все теми же вербами. Под ногами — песок, камни.
Цены в лавках плавающие. С приходом наших кораблей резко возрастают — русские не торгуются.
У магазина старик держит за руку девушку лет шестнадцати. Очень красивая мулатка, с шоколадной кожей, длинными, чуть вьющимися волосами, огромными глазами и изящным овалом лица. Предлагает за шиллинг. Рядом на тряпке лежат затейливые ракушки. Стоят два-три шиллинга штука.
Жарко и душно. Спать ложимся поздно, когда верхняя палуба начинает отдавать накопленное за день тепло. А его накапливается много: солнце весь день стоит над головой, а корабль не двигается — сросся пуповинами гидрантов и электрических кабелей с берегом. Жарко даже стальным швартовым концам: их приходилось дважды смазывать и неоднократно поправлять противокрысиные щитки, чтобы африканские грызуны не принесли инфекции и не добрались до наших кладовых.
По каютам разошлись в начале второго. Кажется, только уснули, как вдруг взвыли колокола «громкого боя».
Учебная тревога! Ночью, в иностранном порту!
Память машинально фиксировала все по секундам, кроме единственного — как часы оказались на руке.
4 часа 55 минут — учебная тревога!
4 часа 55 минут 35 секунд — на КГП. Форма одежды: трусы, пилотка, тапочки, противогаз, на шее капроновый фал с ключами и печатью.
Старпом и командир уже здесь, адмирал появился десятью секундами позже.
4 часа 56 минут 15 секунд — боевые части доложили о готовности.
Все смотрят на адмирала, он на командира. Нервозность и суета.
4 часа 56 минут 39 секунд — на ГКП появились мичман Бобровский и штурман Щеглов с мокрыми волосами и капельками влаги на теле. Далее пошел сбивчивый доклад Бобровского.
— Товарищ командир, дежурю по низам. Прошел по кораблю, поднялся на палубу, тишина. Вдруг слышу, вода вроде шевелится, плещется, справа по борту. Я к лееру, глядь за борт, а там человек плывет. К кораблю подплывает, а наш портик открыт. Я дежурному в рубке: «Играй тревогу!» Рассыльного к трапу, — а часовому у трапа: «За мной!» — и бегом к портику. Подбегаем, кричу: «Руки вверх!» Глядим, а это товарищ лейтенант Щеглов плавает и говорит мне: «Чего орешь, если я руки вверх подниму, то и утонуть могу». Тут я понял, что сплоховал. А если бы это подводные диверсанты были и мину бы подложили!