Капитан
Шрифт:
Вся поляна перед нами была в красных шапочках ягодных гроздьев. Выше, ниже друг над другом, с тремя и пятью резными листьями.
— Можешь потрогать, — разрешил он. — В Москве расскажешь.
— Все равно не поверят, — вздохнул я. — Про поляну женьшеня не поверят…
Отчего-то на коленях, я подполз к женьшеню-патриарху, аккуратно притронулся к листьям, понюхал ягоды.
— Ты его копаешь? — спросил как о само собой разумеющемся.
Валентин улыбнулся:
— Зачем? Я и так сто лет проживу. Пусть растет.
Домой домчались быстро. Евгений обещал сводить в настоящую сибирскую баню. Он был дома, когда я вернулся. Но я не торопился рассказывать об увиденном. Спросил между прочим:
— Жень, а что ж своей бани не построил, чужую идешь топить?
— А, — безнадежно махнул рукой и взглянул на Светлу. — Строил. Три…
Я понял, что ему неприятно вспоминать, неприятна эта тема. Перевел на другую:
— А тот, чья баня, что за человек?
— Вчера, еще утром, не помнишь, встретился — Фомич? Корявый такой, коротконогий. Он вот и пригласил… Помыться с гостем. Я ему сказал, что приезжает друг мой — шишка из Министерства лесного хозяйства. Вот он, гад, и подсуетился…
Я вспомнил мужика, который вчера при случайной встрече пожал мне руку. Рука была гладкой, цепкой. Он нес мешок на плечах.
— Что в мешочке-то? — спросил ехидно Женька, когда тот остановился поздороваться. — Не иначе козочка?
— Откуда, голубчик, откуда! Папороть собирал. Посушить хочу немного, зимой козочке кушать, — и, мне показалось, подмигнул Женьке.
— Что ж поздно папоротник собираешь?
— Припоздал маленько. Баньку строил, не до этого было…
— Ну-ну, — только и ответил Женька, — Давай, собирай.
Он пошел дальше.
— Ох и хитрюга, ох и браконьер! Где ускользнет, где откупится. За семьдесят уже, а по сопкам бегает, как молодой козел… Травку он несет… Козочке…
— Что ж не останавливаешь, если видишь.
— Это тебе не на трамвае без билета прокатиться — застукают сразу. Это, дружочек, тайга…
Помолчал и продолжил:
— Было дело. В мае Фомич изюбриху подстрелил. Сколько мог, унес, остальное закопал… вместе с приплодом.
— Откуда ты узнал?
— Собака моя нашла, Таймырка. Раскопала. Никто не мог, кроме него. И доказательство потом было. Ему осинка для баньки потребовалась, меня к себе зазвал, упрашивал без волокиты, без бумажек всяких разрешить… Ну и угощал маленько. Изюбрятиной. Так-то вот.
Я опешил. Он посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, как гипнотизер, и сказал, едва заметно оправдываясь:
— Хоть раз сам выстрелишь, трудно потом наказывать…. Так-то вот. Ты — не судья. Ты здесь чужак. И — понимай, как хочешь.
…Топить баньку Женька меня не взял. Отдыхай, сказал, сам справлюсь.
Мы со Светлой уселись за ясеневый стол под черемухой
— Не везет ему с баньками, — улыбнулась красиво Светла. — Первая, из кедрача, сгорела, вторая, осиновая, тоже, а третью так и не достроили. Наваждение… — Усмехнулась: — Вам не кажется, у злых людей всегда есть незащищенное место. Как ахиллесова пята…
Мне показался странным ход ее мыслей. Но, почувствовав ее желание выговориться, я не возражал против подобного философствования красивой женщины.
— Как сказать, — замямлил я, пряча глаза от ее хитроватого взгляда. — Я не задумывался. А что, разве Евгений злой человек?
Как говорят, точно — попал в яблочко. Ей надо было поделиться об отношениях с Женькой. А с кем, если не со мной — другом детства? Да при этом она еще и чувствовала мою симпатию, вернее сказать, любование — человека городского, искушенного, как ей, видно, казалось, женской красотой.
— И да, и нет. Тут по-другому. Человек добрый — он часто перебарщивает. Начинает отмерять от себя, возомнив, что он единственно справедливый на всем белом свете. И тогда — он злость в чистом виде. Но если в чем сам виноват — тут другая крайность: якобы не имеет морального права судить… Но если он прав — больше никто не прав… Попробуй не подчинись.
— А вы?.. Пробовали не подчиняться?
Она горько, что никак не вязалось с ее простодушными светлыми глазами, усмехнулась:
— Пробую. Веточку старую вон подвязала.
— Но… но ведь так же трудно понимать друг друга. — Я хотел сказать «любить» и не смог почему-то произнести этого слова.
— Трудно, — Она помолчала. — Всю жизнь мой Женечка за королевой охотился. Чтоб такая — одна во всей Вселенной, и его. Мы с ним познакомились в редакции какого-то журнала, уж и не помню. Я с подружкой туда зашла и — увидела! Стихи приносил. Самобытный, не чета всем этим, — она процокала языком, подражая стуку копытец. — Он тогда уже на Дальнем Востоке жил. Я — за ним. Вот. А мне пророчили, по меньшей мере, скрипку Амати… Я тоже москвичка.
— И бросили?
— А что ж! Таких мужиков одних не оставляют, охранять надо. Они сами бросают.
— И думаете, Женька может бросить вас?
Она опять горько усмехнулась.
— Нет, теперь не бросит… — Помолчала. — У меня никогда не будет детей. А так бы глазом не моргнул, оставил, я уверена. И он узнал — что не королева. Вот так и живем.
Я понял теперь ее постоянно услужливую улыбку.
— Не бросит, — продолжала она уверенно. — Зря я, что ли, столько картошки переполола, да окучила, да любимых его кушаний наготовила! Но — всегда начеку. Хотя… он без поводыря не может… Вот я аккуратно вожу…