Карафуто
Шрифт:
Горное ущелье в одну сторону расширялось, в этом направлении и пошел Володя. В самом деле, вскорости он вышел в небольшую долину с высокой травой.
Надвигалась ночь, над долиной бесшумно летали ночные птицы. Володя не знал, в какую сторону ему надо идти. Он потерял направление и никак не мог сориентироваться. Осталось одно — ждать утра.
Володя нарвал несколько охапок сочной травы и сделал себе мягкую постель. Затем лег навзничь и посмотрел вверх. Небо затянули тучи. Где-то недалеко кричала болотная птица, вокруг шелестела высокая
Хотя и сильно устало его тело, но от пережитого нервного напряжения сон долго не приходил.
Что сейчас делает отец? Что с ним? Может, умирает в яме после истязаний, и ему никто не подаст даже кружки воды?
Юноше казалось, что он преступно потерял много времени, когда каждый час дорог, ибо может стоить отцу жизни.
Володя срывался на ноги, пытался бежать вперед, как можно быстрее вперед, к своим. Но ночь была темная, вокруг стояла глухая тайга, и неизвестно было, в какую сторону ринуться.
Трава шептала под ветерком, иногда это вызывало тревогу, казалось, будто ее топтала лапа зверя. В такие минуты Володя поднимал голову и чутко прислушивался. Он жалел тогда, что не нашел и не взял с собой острую финку, которую выбил из рук шпиона.
В конце концов сон одолел-таки его. Он проснулся утром, когда солнце уже золотило стволы деревьев на склонах сопки.
Володя нашел озерко, умылся и напился холодной прозрачной воды, настоянной на ароматных травах и кореньях. Потом определил направление по солнцу и углубился в таежную чащу.
Он шел целый день, иногда только садясь отдохнуть на некоторое время и уклоняясь в сторону, чтобы собрать не созревшие еще ягоды или напиться воды из болота или ручейка.
Уже начало смеркаться, когда Володя увидел, что сбился с правильного направления. Когда это случилось, он и сам не мог сказать. Возможно, что он целый день шел в не туда. А ему надо на север, и только на север!
Юноша переночевал под старой елью и, едва загорелась заря, снова тронулся в путь, его мучил голод. На болоте он нашел гнездо с пятью зеленоватыми яйцами; торопливо разбил одно из них, но увидел, что оно уже хорошо насижено, с зародышем. Голодный, пошел дальше.
Со временем Володя вспомнил о кремнях. Он легко нашел пару красивых камешков, но теперь неотступно думал про мох, про сухой нежный мох, похожий на пух.
Володя решил любой ценой добыть огонь. Как сетовал он, что не взял у дровосеков спичек!
Он сел на пригорке и долго кресал кремень о кремень, пока мох не затлел. Это была торжественная и ответственная минута: займется или не займется?
Он раздувал искры, пока хватило силы легких. Подкладывал тоненькие кусочки сухой березовой коры. И в конце концов мох вспыхнул, как порох. Огонь перекинулся на кору, она затрещала, как
Володе хотелось прыгать вокруг костра. Поблизости он насобирал грибов и запек их. Вышло не очень вкусно, но он проглотил их с волчьим аппетитом.
Володя положил в карман кремешки и пошел дальше. Перед тем он хорошо погасил костер, чтобы не возник пожар.
Он умел разводить огонь. Теперь можно было охотиться, ему хотелось жареного мяса. Однажды он спугнул рябчика, но подбить его было ничем.
Юноша шел бодро. Вокруг стучали дятлы. От голода он не погибнет, во всяком случае можно убить дятла. Но этого делать не пришлось. Володе почему-то казалось, что это — его последний день на Карафуто.
Этой ночью он обязательно перейдет границу и его задержат красноармейцы-пограничники. Юноша ускорил шаг. Он злился, натыкаясь на валежник. Это очень задерживало, валежник был как проволочное заграждение, как таежные траншеи или волчьи ямы.
А потом начались болота. Грунт проседал под ногами. Володя знал, что это означает. Неосторожный шаг — и можно увязнуть в трясине. Юноша не хотел рисковать. Это будет страшная глупость — вырваться из японского плена и погибнуть в болоте. Более бессмысленной смерти не придумать.
Володя решил обойти болото. Трясина тянулась, казалось, без конца и края.
Сегодня уже, наверное, он не попадет на границу. И снова началась полоса валежника. Володя обессилел. Он упал на груду сухого хвороста, ощущая, как гудят от усталости ноги.
Какое-то недоброе, злое чувство опустошенности и неясной тревоги не оставляло его. Он почему-то привстал на локоть и начал пристально прислушиваться, будто недалеко различил подозрительный шорох.
Он не мог понять, что с ним, откуда это непрошеное мешающее чувство.
И неожиданно вспомнил шпика. Володя видел его на дне ущелья между двумя каменистыми стенами таежной пропасти. Он видел его рот, полный земли, тяжелые веки с длинными ресницами и исцарапанный лоб.
Юношу мучила теперь мысль — что, если провокатор очнется? Что, если он живой и лишь потерял сознание? Ведь он может вернуться к дровосекам, к Окуми и рассказать, что он, Володя, мол, ограбил его, хотел убить. Он может придумать страшную клевету. И ему, ясное дело, поверят.
А может быть и так, что шпик встретит японских пограничников и предупредит их…
«Почему я не добил его?»
Потом Володя успокоился. Шпик, безусловно, был мертвый. Череп негодяя долгие годы будет лежать на дне горного ущелья. Его будут обнюхивать медведи и лисицы. Со временем таежный охотник найдет отбеленный солнцем и дождем череп и с любопытством пнет ногой.
Отдохнув, Володя перебежал валежник, обошел болото и снова пошел на север.
Желанная пятидесятая параллель, наверно, была уже совсем близко. Юноша представлял ее теперь как огромную черту, проведенную через тайгу, горы и моря, которую можно увидеть собственными глазами и потрогать руками.